be active
need you
о, привет, ты уже слышал про дороги, уводящие в никуда, появляющиеся из ниоткуда? дороги, которые не всегда выйдет отличить от настоящих, дороги, которые раскиданы по всему миру.


ТЕМА НЕДЕЛИ: music

rebel key

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » rebel key » ­What about us? » Sleepless In Seattle


Sleepless In Seattle

Сообщений 31 страница 60 из 92

1

SLEEPLESS IN SEATTLE
https://i.imgur.com/b1hvBlJ.png
✁ ✄ Destiny is something we've invented because we can't stand the fact that everything that happens is accidental.
Dale Cooper & Albert Rosenfield
Seattle, December 1980

Кажется, что все началось здесь, в Сиэтле - но, на самом деле, гораздо раньше. Однако все расцвело рождественскими огнями именно там, над Спейс-Нидл.

Отредактировано Dale Cooper (2018-01-03 18:26:02)

+1

31

Ничего, кроме, может быть, тебя, - успевает продолжить мысль Альберт после того как замолкает. Но именно эту часть фразы он и не может сказать вслух - всё немного не то и немного не так.

Купер - определённо хорошее, в каком-то смысле лучшее, что попадалось ему в жизни, но при этом, правда, оставалось далёким и эфемерным. Он оглядывается чуть назад, вспоминая те несколько дней или, может быть, месяцев, когда Купер, пожалуй, был для него Рождеством, Санта-Клаусом, Днём Независимости и даже Хэллоуином. Проще говоря, своей искренней улыбкой так и не выросшего бойскаута олицетворял собой каждый крупный и важный для окружающего его мира праздник. Сам Розенфилд всегда считал, что их значение чрезмерно преувеличено и выведено на дополнительный уровень культурой потребления, и на этом фоне легко было потерять истинный смысл, саму суть. И вот её, пожалуй, и иллюстрировал своим невыносимо искренним подходом Дейл.

— Это без тебя все будет бесполезно, Альберт, - произносит вдруг брюнет, и судмедэксперт поднимает на него чуть сощуренные глаза. А потом фыркает, обращая внимание на фокусы, которые выделывает коллега с карандашом. Это всё жутко нетипично, пусть и отчасти греет душу, особенно на фоне тех комментариев и эпитетов, которыми его одарял и одаряет порой до сих пор Джеффрис в похожем контексте. Для них с Коулом он был затычкой, для Купера.. хотя бы чем-то чуть более полезным не только в части мёртвых тел и улик.

Прикосновение к локтю - примерно из этой же серии. Альберт вновь поднимает глаза на Дейла и чуть хмурится, выслушивая столь же неожиданное признание. Но в целом - да, они оба - и Филлип, и Купер - правы. Вопросы юрисдикции и адекватности участия в таком простом деле агентов Федерального Бюро пусть разгребает Гордон, в конце концов это он тут большое и всезнающее начальство. Кто бы ни "кричал" и ни призывал на помощь федералов, он, судя по всему, имел в виду не абы кого, а именно и только Голубую Розу - иначе с какой бы стати им направлять кого-то с противоположного края страны.

В редкие свободные минуты Розенфилд порой задумывается над тем, как на подобные фокусы смотрят в Вашингтоне. Есть же там, в центральной Штабквартире те, кто стоит выше Гордона Коула, те, кому даже он - не указ. Или?.. Временами ему нравится мысль, что даже там, великие чины с серьёзными лицами и толстыми портфелями должны ходить по струночке и плясать под его дудку, потому что он и только он. Кто ещё? Кто больше?

Синяя (голубая?) Книга в своё время родилась в их с Джеффрисом сознании, и здесь же, в Филадельфии, от руки последнего её куратора, Уиндома Эрла, и умерли её остатки. Так же и Голубая Роза была их детищем, хранилась и оберегалась куда более эффективно и ревностно, пусть у Альберта порой и возникали в этом сомнения. Но это давало некоторую надежду на то, что её не постигнет подобная участь.

Возможно ли, что больше никто не был в состоянии ни понять, ни хотя бы попытаться контролировать, ни что-то противопоставить? Неужели на все огромные Штаты были только они? А из активных агентов так и вообще только Дезмонд и Купер? А что, если и на весь мир?

Розенфилд мотает головой - это слишком дико, Фил прав. Это такая ответственность, что он не уверен, что она ему по силам. Вот  Куперу - запросто, тем более, что, скорее всего, он так и не отдаёт себе во всей серьёзности отчёт.

- Восстановление справедливости и ловля негодяев - то, зачем я пришёл в Бюро, - отзывается наконец Альберт. - Очистить доброе имя мистера Крингла - раз плюнуть, Куп. Главное, - плавным движением свободной руки он ловит непослушные пальцы Купера и выпутывает из них карандаш, который затем отправляет в обратный полёт прямо на стол, - не проси меня садиться ему на колени, ладно? Пошли, нам ещё собираться.

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-03 18:38:24)

+1

32

И Дейл не может сдержать смешка в ответ на реплику Альберта, сразу же представляя в голове эту картинку – сидящий на коленках у Санты Розенфилд.
Он тут же задумывается о том, а что бы попросил Альберт на Рождество, будь у них действительно такая возможность – повстречать самого что ни на есть настоящего Санту Клауса?
У Купера вдруг возникает почти непреодолимое желание спросить это, а сразу же следом – желание поймать пальцы Розенфилда и сжать их в своих. И пускай на осознанном уровне этот жест кажется не вполне уместным, но в то же время где-то на уровне подсознания ощущается чем-то очень правильным и даже необходимым.
И хоть Дейл и не успевает поймать пальцы Альберта, но вот ощутить их тепло – вполне.

В этот раз сборы торопливые и отчасти хаотичные – до самолета остается всего лишь несколько часов, и у Дейла даже нету времени на то, чтобы вернуть Альберту его костюм. Этот факт так и продолжает зудеть в голове практически весь полет до Сиэтла.
Все эти сборы в принципе вызывают в голове воспоминания об их с Альбертом поездке в Бэдлэндс. И пусть сейчас далеко не лето, да и путешествуют они не на машине, а по воздуху, да еще и в буквальном смысле на другой конец страны – но, по крайней мере, настроение и атмосфера почти те же. Хоть порой и возникает чувство, что та поездка была не пару лет назад, а очень и очень давно – уж слишком много произошло с тех пор, а сам мир уже несколько раз успел пошатнуться и каким-то чудом все-таки устоять.

Однако сейчас Дейл чувствует практически такой же энтузиазм, что и тогда – и даже мысль о том, что, возможно, Рождество придется встречать совершенно не так, как он уже запланировал, никак не портит настрой. Скорее, наоборот – и по большей части потому, что он будет не один, а с Альбертом, хоть и отчасти это и может означать некоторые трудности.
Купер задумывается об этом, когда они уже сидят в самолете и готовятся к вылету – именно в этот момент вся суматоха, связанная со сборами отступает куда-то на второй план, и в голову начинают лезть мысли, которые все это время только и ждали своего часа, чтобы оккупировать все сознание целиком и полностью.

Дейл думает о том, что, возможно, вся эта поездка – это шанс, наконец, избавиться от всех этих недосказанностей, что сейчас перманентно витают между ними. Даже сейчас, пока они сидят в соседних креслах и Розенфилд тщетно пытается поудобнее устроиться, чтобы скоротать продолжительное время полета за сном.
Дейл чувствует это даже сейчас – пока смотрит в иллюминатор на посадочную полосу, которая с каждым мгновением мелькает перед глазами все быстрее и быстрее, а потом и вовсе остается где-то далеко-далеко внизу. Неприятно закладывает уши – Купер чуть морщится и откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза, а затем, спустя несколько секунд, поворачивает голову, глядя на Альберта, который уже к этому времени, судя по всему, успел задремать.

Дейл никогда не понимал, как можно умудриться заснуть при таком шуме – и всегда завидовал тому, кто обладает такой способностью засыпать всегда и везде, при любых самых непривычных обстоятельствах. Однако, спустя некоторое время, ему тоже удается урвать несколько часов сна.

– Дайана, сейчас двадцатое декабря, десять часов вечера – если считать по филадельфийскому времени. В Сиэтле сейчас только семь, скоро пойдем на посадку. Лишний раз убедился в том, что летать на такие большие расстояния довольно сомнительное удовольствие – а, на деле, никакого удовольствия в пятичасовом полете нет в принципе. Мало того, что ты ограничен в пространстве, так и нет никакой возможности куда-либо себя деть, кроме своего собственного кресла – ну, или, в крайнем случае, можно прогуляться до уборной. Мне удалось задремать на пару часов, а все остальное время я провел за бесцельным пролистыванием рекламного буклета, который нашел в кармане сидения впереди. Благо, что скоро мы уже приземлимся в Сиэтле. Хотя, сейчас мне кажется, что это будет самый долгий час в моей жизни. Пилот по громкой связи уже объявил погоду в Сиэтле – немного не то, что в Филадельфии, так что я теперь несколько жалею о том, что не потратил дома лишние десять минут на то, чтобы найти свои перчатки…
На самом деле, Дайана, у меня ощущение, что это странное дело, подвернувшееся нам с Альбертом практически перед самым Рождеством, в итоге обернется чем-то еще более странным, чем мы, быть может, ожидали поначалу. Я думаю, ты уже тоже в курсе расследования. Обо всех деталях буду сообщать по ходу дела – думаю, никаких проблем с отправкой записей не должно возникнуть. Хотя, учитывая грядущие праздники, я скорее склонен сомневаться в оперативности почтовых отправлений. В данном случае будет куда более рационально связываться посредством телефона.

Дейл замолкает, нажимая на кнопку и останавливая запись диктофона, а затем переводит взгляд на Альберта, который сидит в кресле, прикрыв глаза – так, что невозможно понять, спит тот или нет. Так или иначе, но в этот момент лицо Розенфилда выглядит спокойным, и даже морщинка между бровями не выделяется так же сильно, как в обычное время. Хотя, насколько знает Купер, Альберт далеко не все время хмурится.

Дейл засматривается настолько, что пропускает тот момент, когда Розенфилд открывает глаза, глядя прямо на него. Купер моргает пару раз, не отводя взгляда, а затем, прочистив горло, произносит, пряча диктофон во внутренний карман пиджака:
– Кажется, Альберт, мы, наконец, подлетаем. Уже сказали пристегнуть ремни.

+1

33

Несмотря на всё то, что Розенфилд обычно говорит про свою работу в поле, даже он признаёт, что резкие и внезапные перемещения по стране - естественная и неотъемлемая часть жизни любого агента ФБР. Конечно, с расцветом Голубой Розы география их перемещений значительно расширилась, а внезапность возросла, и всё же свой "походный" набор уже заранее подготовленных для командировки вещей он собрал задолго до.

Так что для него сборы были воистину минимальными - уложить всё в чемодан, слегка адаптировав под погодные реалии нынешнего пункта назначения. Самым главным отступлением от этого сценария был не вполне понимаемый импульс кинуть сверху ещё одну пару перчаток. Вряд ли Дейл имел полное представление о том, какой коварной может быть зима в Сиэтле, но вот отчего-то учесть это при самостоятельных сборах он ему не посоветовал - отвлёкся на какую-то ерунду.

Машину Альберт решает оставить всё же дома, а не рисковать, бросая её на парковке аэропорта в праздничные дни, к тому же подобное может влететь в весьма ощутимую копеечку. В виду бессмысленности траты, он решает всё же воспользоваться для всех остальных их перемещений такси. К тому же это освобождает ему голову и руки, и пока Дейл носится со своими сборами, Альберт изучает дело уже боле внимательно, стараясь при этом игнорировать назойливый перезвон бубенцов, словно бы раздающийся иногда на заднем фоне. В одним из моментов это  совершенно точно оказывается радио, которое таксист выключает по его просьбе. А вот потом... Но патанатом списывает всё на нервозное, полное самых разнообразных и совершенно непривычных впечатлений утро, а потом и покатившийся под откос день.

Первый зевок он ловит, когда они стоят в очереди на регистрацию. Все документы, включая их паспорта и билеты, он сбагрвает Куперу, потому что знает, что к моменту, когда они достигнут наконец стойки, он начисто растеряет концентрацию. К счастью, с мелкими формальностями Бойскаут справляется на "ура" и через ещё пятнадцать минут Розенфилд уже не вполне успешно устраивается в кресле, предвкушая длительный перелёт. Ему нужен хотя бы небольшой сон, это совершенно точно - взамен тому, что нарушили ночные кошмары, который потом нивелировался странным поведением Дейла и вызывающим Филлипа. Близилось Рождество, и окружающие его люди разной степени приближённости начинали требовать от него всё больше и больше. А тут ещё и работа. На самом деле Альберт любит летать и предпочитает делать это в сознании, но с другой стороны лететь аж пять часов, а к телу он должен подступиться свежим и с ясно работающей головой.

Из неглубокого, но всё же в некоторой степени освежающего сна его медленно выводит размеренный и чуть-чуть монотонный голос Купера, явно делающего очередную запись на диктофон. Альберта всегда немного забавляла эта его привычка надиктовывать ей вообще всё, что он видит вокруг и что делает в какой-то момент времени. В этой связи даже немного странно, что он смог прожить без Дайаны целое утро и за весь день ни единым словом не обмолвился о том, что произошло. Видимо, ему всё же было впервые настолько стыдно или же просто всё это утро не заслуживало подобного упоминания.

Так или иначе, судмедэксперт не торопится открыть глаза и окончательно признать себя вернувшимся в мир яви. Яви хотя бы относительной - ему всё ещё предстоит вести дело некоего Криса Крингла, хотя, ничего выдающегося в подобном имени на самом деле нет. Мали ли им в работе попадалось Элвисов или даже Эйнштейнов? Люди порой берут самые странные имена, псевдонимы и прозвища.

- Бога ради, Купер, ты что, смотрел, как я сплю? - ворчливо отзывается Розенфилд на реплику о ремнях, потирая глаза и принимая более ровное положение в кресле. - Подлетаем на их языке обычно означает "ещё минут сорок мы будем снижаться, а потом двадцать заходить на посадку". Целый час.

+1

34

Нет, Альберт, не смотрел – всего лишь задержал взгляд на две минуты и тридцать одну секунду, проскальзывает вдруг в голове Купера в ответ на реплику Розенфилда, однако вслух он это, конечно же, не произносит.
Хотя, кого он обманывает. Но, по крайней мере, у него есть слабое, но все-таки оправдание – все-таки не так уж часто выпадает пронаблюдать за Альбертом в его максимально спокойном состоянии.

Дейл так и оставляет этот вопрос без ответа, вместо этого поворачивая голову в сторону иллюминатора – по мере того, как самолет постепенно снижается, уже можно разглядеть переливающиеся, словно гирлянда на елке, огни ночного Сиэтла.
С такого расстояния даже уже виднеется шпиль Спейс-Нидл – и это пока что единственная достопримечательность, о которой знает Дейл. Ранее ему ни разу не приходилось бывать в этой части штатов – отчасти именно поэтому вся эта поездка вызывает внутри волну некоего энтузиазма и даже в некоторой степени восторга, который не омрачает ни утомительный по своей длительности полет, ни внезапное дело, которое за одну секунду переворошило все их рождественские планы. Дейла так точно – перед своим отбытием он уже потратил некоторое время на разговор с отцом, заранее предупредив того, что, скорее всего, навестит его чуть позже, к новому году.

Возможно, если бы Купера отправили вести это дело одному, в нем бы не было и половины нынешнего энтузиазма. Однако быть сейчас в самолете вместе с Альбертом, уже почти приземляться в Сиэтле – это, возможно, далеко не самая плохая перспектива, если так подумать.
Дейл как будто бы снова чувствует это тепло, расширяющееся от самого солнечного сплетения – именно то, что он ощущал тогда, сидя на кухне Розенфилда и чистя мандарины. Расклад, возможно, наименее ожидаемый из возможных – но Купер сейчас невероятно рад, что все сложилось именно так. Что вся цепочка событий в итоге подвела их к нынешнему моменту – и кто его знает, как именно все обернется дальше.
Купер вдруг не может сдержать зевка и запоздало прикрывает ладонью рот – быть может, стоило попытаться вздремнуть чуть дольше, но он знает – стоит только выгрузиться из самолета, как всю усталость снимет рукой.
Ну, или ему удастся добыть чашечку хоть какого-нибудь кофе – в данном случае его качество не имеет первостепенную важность.

– Вот именно, Альберт, еще целый час… Все-таки я нахожу эти полеты на дальние расстояния несколько утомительными, – разминая уставшую шею, произнес Дейл, ерзая в кресле, чтобы хоть немного поменять положение. – Однако в дальнейшей перспективе я всецело осознаю их неотвратимость – поэтому в данном случае проще смириться и принять неизбежность… Думаю, не будем откладывать дело в долгий ящик, да, Альберт? – раскрыв лежащую не коленях папку, продолжает Купер, затем обращая взгляд на Розенфилда и уточняя: – Я имею в виду, отправимся с аэропорта прямиком в участок. Хотя, я не буду отрицать, что с каждой секундой полета мне все больше хочется принять горизонтальное положение хотя бы на пять минут. Но, думаю, в нашем случае будет разумно хотя бы относительно прояснить обстановку.

За все это время Дейл успел просмотреть все дело по нескольку раз – так, что уже, наверное, мог воспроизвести его по памяти практически наизусть. Теперь, стоило ему закрыть глаза, как на внутренней стороне век начинали водить хороводы хаотичные строчки отчетов, приправленные перезвоном рождественских бубенцов где-то на фоне.
Хотя, стоит признать, немудрено – в этот период подобный саундтрек сопровождает практически все и вся и преследует на каждом шагу.
Не то, чтобы Куперу не нравился сей факт.

Альберт, а ведь это в какой-то степени знакомые и даже родные для тебя места, не так ли? – наблюдая за постепенно прорисовывающимися очертаниями города, с улыбкой произносит Дейл, а затем поворачивается к Розенфилду, обращая на того свой взор. – Признаться, этот факт я знал еще до того, как Филлип сегодня утром непрозрачно об этом намекнул, пока нас инструктировал… Да, я тоже заглядывал однажды в твое досье, – выразительно взглянув на Альберта, фыркает Купер, а затем после небольшой паузы чуть задумчиво добавляет: – Получается, ты в буквальном смысле пересек всю страну для того, чтобы работать под началом у Гордона… Альберт, тебе легко далось это решение?

+1

35

На рассуждениях о неотвратимости длительных (или вообще?) перелётов патанатом против воли закатывает глаза и издаёт короткий смешок. Ему-то, некогда ярому противнику каких-либо выездов за пределы своей уютной лаборатории, вообще не понятно, как и когда они умудрились обратить его в свою веру. Так что.. да, пожалуй, было в этом что-то именно от этой пресловутой неотвратимости, как бы ему не претил чрезмерно пафосный выбор слов. Она вообще присутствовала во всём, что так или иначе касалось Дейла Купера. Скажем, вот хотя бы его отношение.

Начавшееся с явного раздражения, граничащего с пренебрежением, оно со временем трансформировалось сначала в профессиональный и отчасти практический интерес, затем в увлечённое наблюдение, затем восхищение, в какой-то момент граничащее с идолопоклонничеством. Где-то на этом этапе Альберт почти поймал себя, сообразив, куда проваливается со всеми этими улыбками, комментариями, наивностью и потрясающими аналитическими способностями. Он строго оборвал сам себя и напомнил, что Купер был вне пределов его досягаемости. Причём, на удивление, практически во всех смыслах.
Напомнить-то он напомнил себе. Вот только к этому времени было уже, увы, поздно.

Вздохнув, он на мгновение задумывается о перспективах - провести сочельник в месте, что он когда-то называл домом, всего в паре километров от фамильного гнезда Розенфилдов, да ещё и в компании какого-то странного дельца и Купера. Впрочем, Альберт никогда не был человеком праздника, да и его семейство скорее использовало Рождество как очередной повод собраться вместе, по возможности объединив хотя бы на вечер под своей крышей весь клан. Все прочие религиозные и сентиментальные составляющие они, как правило, оставляли за бортом. Так что нет никакой надобности ни в особом уведомлении, ни в личном визите в эти дни. Работа есть работа. Кто как не Томас Райнер Розенфилд мог это понять?

- Если не возражаешь, я бы сразу поехал в морг, - чуть с опозданием отзывается он на предложение не терять времени даром. Сна на ближайшее время со всеми его неоднозначностями и выкрутасами ему более чем достаточно. - Конечно, замечание Джеффриса было своеобразным, а отчёт о вскрытии выглядит на удивление корректным, но.. Пожалуй, именно это и настораживает. Он стерилен. Идеален. Как по маслу. В семь он его вскрыл, в сем сорок зашил обратно. Так не бывает, - Альберт качает головой, а глаза его чуть вспыхивают отдалёнными огоньками, когда он на короткое мгновение замечает через  профиль Купера знакомые расцветки украшенной на Рождество Спейс-Нидл.

А потом он чуть хмурится при упоминании своего досье и связи с текущим пунктом их назначения. Признаться, где-то глубоко внутри он надеялся подобных диалогов избежать, отделавшись только неожиданной и в какой-то степени предательской тычкой Филлипа. Но... судя по дальнейшему вопросу, Дейл однозначно решил скоротать оставшиеся им пятьдесят при минуты двадцать семь секунд, обсуждая личные и совершенно нелюбимые Розенфилдом темы.

- Ты звучишь, как какой-нибудь пошлый интервьюер на психологическом освидетельствовании, - он тоже ёрзает в кресле и нервным движением бестолково запахивает полы пиджака, прежде чем чуть поправить их и наконец пристегнуться. - Это решение, - всё же отвечает он спустя четыре секунды тишины, - далось мне нормально. Потому что, как я уже тебе говорил - а ты бы помнил, если бы слушал - я не сентиментален. Розенфилд работает там, где он нужнее всего, где он может принести максимум пользы, исходя из своих знаний и занимаемого положения. Мой отец - практичный человек, так же не наделённый выдающейся сентиментальностью, а мать - достойная его  спутница, - Альберт  замолкает на какое-то время и просто смотрит мимо Купера в иллюминатор на переливающиеся знакомые огни.

Каждый город неподражаем даже во тьме. Даже с такого расстояния.
Каждый город современной цивилизации - это уникальное скопление огней, созвездие, поселившееся на поверхности Земли и точно так же оживающее с заходом солнца. Будучи судмедэкспертом, он никогда не бывал в космосе, но изучал в специализированных научных журналах снимки. И точно так же, как он мог определить по комплексу признаков причину смерти или кому принадлежит тот или иной след, он мог узнать по рисунку разбросанных во тьме огней почти любой крупный город Штатов. А, может, и всей планеты.

В этом была вся его двойственность - острые, как бритвы, слова и грубая, а значит, для многих автоматически агрессивная манера подачи, прятали за собой его пацифизм и другую шокирующе мягкую сторону натуры. И так же его показная несентиментальность скрывала под собой невероятного романтика, в правдоподобность которого порой не верил и он сам, маскируя, например, эту страсть к звёздам научным интересом.

- Возможно, - снова подаёт голос Розенфилд, всё ещё глядя в иллюминатор и звуча при этом чуть завороженно, - откажись я, меня бы даже лишили фамилии. Ну и я бы, скорее всего, жалел до скончания дней, - он хмыкает и крутит головой из стороны в сторону, разминая затёкшую шею. А потом продолжает уже совсем другим, более похожим на себя тоном. - На самом деле Гордон элементарно не предоставил мне выбора. Ребята в местном отделении потом даже шутили между собой, что он меня украл. А ты, пожалуй, теперь даже лучше меня знаешь Коула. Мужик порой просто не знает слова "нет".

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-10 08:33:50)

+2

36

Когда Альберт вдруг переводит взгляд в сторону иллюминатора, в его глазах начинают переливаться огни ночного Сиэтла – и в этот самый момент Дейл понимает со всей своей кристальной ясностью, что это самое потрясающее зрелище, которое ему когда-либо доводилось наблюдать.
Он невольно засматривается на это – пусть все и длится всего лишь пару недолгих мгновений, но, по крайней мере, этот образ останется в недрах его памяти.

Все длится всего лишь пару мгновений – и когда Розенфилд выпрямляется в кресле и начинает говорить, Дейл понимает, что коснулся… не самой приятной из возможных тем. Однако что-либо поделать с этим он уже не в состоянии
– Прости, Альберт, я вовсе не планировал звучать таким образом, – с улыбкой отзывается Дейл, а затем в буквальном смысле весь обращается в слух.
Когда Розенфилд вдруг снова упоминает свою не-сентиментальность, Купер чуть улыбается уголком губ, попутно думая о том, что, возможно, тот все-таки немного лукавит.
По крайней мере, ему самому отчего-то так хочется думать. А еще Дейла посещает внезапная мысль о том, что теперь ему хочется познакомиться с родителями Розенфилда.

А уже в следующую секунду, когда Альберт вдруг снова обращает свой взгляд на то, что происходит за стеклом иллюминатора, Куперу получается выхватить чуть больше времени на то, чтобы полюбоваться на него, одновременно пытаясь делать это не очень уж явно.
Кажется, что и голос Розенфилда в эти несколько секунд звучит как-то совершенно иначе – на полтона ниже, почти так же, как он звучал сегодня утром на его кухне, пока они разговаривали о фотографиях.
Но длится это все опять очень недолго.

– Я думаю, Гордон все прекрасно знает – просто у него есть исключительная прерогатива в любой момент притвориться, будто бы он ровным счетом ничего не слышал, – со смешком отвечает Дейл в ответ на реплику Розенфилда, а затем после короткой паузы добавляет уже чуть более серьезным тоном: – И, к твоему сведению, Альберт, я всегда слушаю и, что самое главное, слышу все то, что ты говоришь.

Особенно сейчас, добавляет он про себя.
Дейл вдруг задумывается о том, узнал бы он все эти подробности при каких-то других обстоятельствах – если бы не случилась вся эта внезапная поездка на другой конец страны; если бы до этого не было пятничной посиделки в баре… Если так подумать, то цепочку событий можно прослеживать до бесконечности – а потом все равно в итоге запутаться во всех хитросплетениях и изначальных первопричинах.
Так или иначе, в данный момент совершенно не имеет значения, что именно предшествовало тому или иному событию и что именно повлияло на его развитие.
Потому что Куперу вдруг приходит в голову такое неожиданно простое осознание – важно лишь то, что происходит здесь и сейчас, в эту самую секунду.

И в эту самую секунду Дейл понимает, что ему невыносимо хочется снова взять Альберта за руку – как это было совсем недавно, только вот этим утром на кухне у Розенфилда.
Это теперь кажется какой-то другой вселенной – слишком много успело произойти с того момента. Шутка ли – они с Альбертом успели пересечь всю страну за эти короткие несколько часов.
Но, быть может, именно поэтому Куперу и хочется воссоздать это прикосновение – чтобы это утро стало чуть более реальным.
Как будто бы для этой реальности не хватает костюма Альберта, который все еще на Дейле. К слову, на некоторое время он даже успел забыть, что вообще-то весь день носит не свою одежду – настолько она уже ощущается естественной на нем.
Так что, все, что на данный момент остается – то и дело касаться локтями, превозмогая тесноту кресел.

– Знаешь, Альберт, – задумчиво вдруг начинает Купер после небольшой паузы, бесцельно поправляя не нуждающиеся в том листы в папке. – Раз уж зашел об этом разговор… Ты ведь, наверняка, в курсе того, что в свое время меня в каком-то смысле зарекрутил Уиндом. Так или иначе, но мечта вступить в ряды агентов ФБР была у меня с самого детства, но… Скажем так, – произносит Дейл, подняв взгляд на Розенфилда, – он стал именно тем, кто дал тот самый толчок к тому, чтобы податься в Бюро на полном серьезе. А когда произошла вся эта история с ним и Кэролайн… Альберт, я в какой-то момент подумал, что это все изначально было какой-то обманкой, что на самом деле все должно было пойти не так, а по совершенно иному сценарию. А я оказался лишь пешкой в одной из партий, – невесело фыркнув, продолжает Купер, чуть взмахнув рукой, а затем спешно добавляет: – Конечно же, сейчас я так не думаю – подобные мысли приходили ко мне в голову в моменты глубокой рефлексии. Сейчас же я думаю о том, что важно именно то, что ты получил по итогу… Так что, я все равно в какой-то степени благодарен Уиндому за этот так нужный мне в те времена толчок, – произносит Дейл, а затем добавляет с мягкой улыбкой, глядя на Альберта: – И благодарен Гордону за то, что тот оказался достаточно настойчивым. А иначе мы бы сейчас здесь не сидели и не готовились приземляться в Сиэтле.

+1

37

- Да, конечно, - фыркает себе под нос Альберт, даже не пытаясь представить, в насколько искажённом виде до сознания Дейла доходит всё то, что он говорит, и что тот, якобы, слышит.

У его коллеги почти с самого момента их первой встречи было своеобразное представление о том, что и как говорил Розенфилд. Он словно бы пропускал всю поступаемую от него информацию через какие-то свои особенные фильтры и получал на выходе нечто совершенно иное. И не важно, сколько раз Альберт будет напоминать ему некоторые вещи, говорить что-то или, скажем, просить быть осторожным – в своей манере видеть реальность только в устраивающем его свете Дейл уж очень напоминает вышеупомянутого Коула.

Имя Уиндома моментально стирает все намёки на улыбку с его лица и заставляет уже более серьёзно и сосредоточено посмотреть на Купера. Он внимательно и терпеливо выслушивает всё, что тому есть сказать, но всё равно понимает в этом крайне мало. Ни причину этой неожиданной рефлексии, ни необходимость в ней, особенно сейчас. Хотя, последняя реплика частично даёт ему ответ на последний вопрос и вместе с тем говорит о брюнете очень многое. Его представлении о такте (или его отсутствии), об уместности каких-то вещей и просто о том, как могут повлиять его слова на чувства и ощущения других людей.

Имя Уиндома моментально оживляет все воспоминания почти полуторагодовалой давности до состояния кристальной ясности и поразительной свежести - будто весь этот кошмар произошёл только вчера. Оно обдаёт жаром, обжигает, словно языки пламени, к которому Розенфилд наклонился слишком близко.

- Эрл не всегда был таким, - слышит он собственный, чуть хрипловатый отчего-то голос, и тут же слегка поправляется, - то есть, может быть, глубоко внутри он всегда был прогнившим, но хочу напомнить тебе, что когда-то Коул выбрал и его тоже. Именно он был последним куратором их с Джеффрисом более раннего проекта, который официально был закрыт ещё в семидесятых...

Розенфилд осекается – он вытащил это всё из шефа почти щипцами, едва не приставив к его горлу скальпель, пока Купер ещё был в коме после ранения. Они никогда не говорили об этом. Альберт даже не был уверен, знал ли Дейл, что он не только проводил вскрытие и сбор улик, но и вёл всё это дело почти единолично. Джеффрис был занят тем, что подчищал все провисающие концы и устранял нестыковки, Дезмонд торчал в Иллинойсе, отлавливая не ко времени активизировавшегося педофила, так что из их маленького обособленного подразделения оставались только они с Коулом. А для подобной работы их шеф слишком уж громко кричал. Так Розенфилд внезапно оказался на позиции следователя, к которой не был привычен, которую считал безоговорочной прерогативой остальных агентов. Он совершенно не был к ней готов даже без упоминания всех обстоятельств, при которых она ему досталась.

Чёрт его знает, что, как и с кем обсуждал потом Купер - они не обмолвились об этом и словом, поскольку всё то немногое, что представляли собой их взаимоотношения на тот момент, развалилось ещё задолго до одного лёгкого движения в больнице. А потом был Дом, отголоски которого всё ещё преследовали его. Отголоски которого почти не давали ему смотреть Куперу прямо в глаза. Которые всё ещё держали их на расстоянии, потому что не только не устранили трения, созданные Эрлом, но и добавили новых.

Может, несмотря на заверения Филлипа, им просто противопоказано было работать вместе?

Часть его буквально жаждет сказать, что если Дейл и был пешкой в чьей-то игре, то вовсе не Уиндома. Эту партию вёл сам Гордон Коул, и она так и не кончилась. По сути своей каждый из них – и он, и Купер, и даже Дезмонд - были в ней пешками до сих пор.
Часть хочет сделать акцент на том его самом личном желании вступить в ряды федералов, и, в конце концов, совершенно не важно, кто именно привёл его в Бюро – важны результаты. И то, что даже под началом Уиндома Эрла Купер не утратил ни своего света, ни доброты, ни веры в людей.
Часть хочет возразить, что всё это – просто этап, испытание, которое выпадает на пути многих значимых личностей, а в том, что Купер для всей их маленькой Розы - личность не просто значимая, но знаковая, он даже не сомневается.

Но он молчит, потому что лёд перед ним кажется сейчас особенно тонким.

Они никогда раньше не говорили об этом. Они даже проживали и переживали это отдельно после того случая в палате. Они совершенно по-разному представляли себе этот период. Купер любил Кэролайн и потерял её, а потому молчаливо и упрямо тонул в чувстве вины. Альберт же просто был рад, что Дейл жив. Что ему не пришлось исправлять в отчётах характеристику дела на "двойное убийство" и посещать ещё одни похороны.

Он молчит, потому что думал, что пережил это всё и оставил в прошлом - в конце концов он фактически медитирует на фотографию чёртова Эрла почти каждый день. И вот оно снова встаёт перед глазами – паника и страх, с которым он гнал машину в место укрытия жены Эрла, потому что Купер перестал отвечать на звонки; шок и ужас, которые парализовали его при виде тел; волна облегчения, когда он узнал, что Дейл ещё жив, и укол вины за безразличие по отношению к известию об однозначной кончины женщины. И кровавая лужа, и бледное лицо Бойскаута, и почти вековое ожидание в холле больницы на протяжении всех двенадцати часов, что шла операция, а потом размеренный писк приборов системы жизнеобеспечения, нарушаемый только скребущимся в подкорке хрипом мехов аппарата ИВЛ.

Молчит, потому что, хоть Дейл и сказал ему несколько минут назад, что рад лететь с ним сейчас в Сиэтл, сделав, правда, это настолько завуалировано, что Розенфилд не уверен до конца, что уловил правильный смысл, но они никогда – никогда – не будут воспринимать это всё в одном ключе. Для него так и остаётся загадкой, почему так происходит. Он десятки раз видел Дейла с другими людьми – с родственниками жертв, с впечатлительными свидетелями, с коллегами – как тот демонстрировал чудеса проницательности и эмпатии, в два счёта улавливая настроения, разгадывая чужие тайны и помыслы. Но не с ним, нет. С Альбертом он всё это время оставался настолько слепым и безжалостным, будто с ним у Купера были какие-то особые счёты. Будто он вовсе не видел его, смотря или мимо или насквозь, даже когда их взгляды пересекались.

Дейл недосягаем. Он максимально, невозможно далёк от тех пределов, до которых Альберт может хотя бы попытаться дотянуться. И не только потому что всё в нём буквально кричит о гетеросексуальности. Честер Дезмонд разорвал с ним все только начинающиеся отношения, как только узнал, что они оба работают ФБР, да ещё и в одном отделении. Они тогда ещё не успели стать друзьями, но симпатия была так сильна, что через неделю Чет пожалел и попытался вернуться. Но Альберт к тому моменту успел закрыться и сжечь фигуральные мосты - никакого повторения.

Так что Дейл недосягаем дважды, и с этим знанием ему приходится жить, дышать и каждый день ходить на работу, чтобы коротко кивнуть человеку, которого он, судя по всему, будет любить всю жизнь. Да, он пережил и Дезмонда, и когда-то даже Рональда с Миком, но – и это ясно, как божий день – ничто на свете не поможет и не позволит ему пережить Дейла Купера. Даже если он однажды и попытается, любой человек на этом месте будет просто заменителем. Бледной тенью и нечестной для обоих попыткой заткнуть кем-то зияющую дыру внутри.

Молчание затягивается, словно удавка на шее, свербя в горле резко обострившейся потребностью в никотине и ощущению сигареты в руке. А только недавно казавшаяся не самой ужасной перспектива провести праздники с Дейлом на улицах родного города превращается в медленную пытку. И вот это жжение в груди, зудящее и рвущее, шевелящееся внутри, словно оно живое, - только первые признаки ожидающей его агонии.

Альберт не привык жалеть себя, не собирается начинать это и сейчас. Просто поток неожиданно спровоцированных и буквально захлестнувших его эмоций слишком обширен, и он не умеет самостоятельно справляться с таким.

- Я думаю, - осторожно, словно двигаясь по самому краю и стараясь не растерять остатки самоконтроля, выговаривает Розенфилд, невидяще уставившись в спинку впередистоящего кресла, - что рано или поздно ты добрался бы до Бюро и без Эрла. А потом и до Сиэтла. И даже до злого Санты.

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-11 14:59:43)

+1

38

Все эти события полуторагодовалой давности кажутся сейчас каким-то сном.
Но сном не простым – а самым настоящим кошмаром, который сжимается в горле комком подступающего приступа астмы.
Сейчас это происходит очень и очень редко, но в первые месяцы после Дейл раз в несколько дней просыпался от того, что лезвие ножа снова и снова прошивало солнечное сплетение насквозь. В этих снах он нередко слышал крик Кэролайн и голос Уиндома, который что-то тихо неразборчиво говорил – а Купер тщетно пытался разобрать, что же он говорит.
У него так и не получилось. Но, возможно, это даже и к лучшему.

Голос Альберта звучит как будто бы в отдалении, но так кажется лишь первые пару секунд – Дейл поднимает взгляд на Розенфилда, и тот звучит уже более отчетливо.
Он лишь молча кивает в ответ на слова Альберта – впоследствии он узнал и об этом проекте, который настолько сильно захватил в свое время Уиндома, что того в итоге пришлось отстранить. Насколько же сильно тот стал одержим этим делом, что в итоге пришлось прибегнуть к такому радикальному решению? Или же Эрлу удалось что-то разузнать – то, что вовсе не стоило?
Сейчас они об этом едва ли узнают.

Иногда в голову Дейла закрадываются мысли о том, что он однажды может кончить так же, как и Уиндом – одержимый какой-то маниакальной идеей, которая в конечном итоге может стать причиной гибели близких ему людей.
Но из раза в раз он гонит от себя эти мысли – потому что он не Уиндом. И никогда не позволит случиться чему-то подобному.

Альберт говорит о Уиндоме, а сам Дейл в этот момент думает вдруг совершенно не о том…

Первое время Куперу казалось, что на месте Кэролайн должен был быть он.
А потом, когда отступила первая волна удушающей во всех смыслах вины, он понял –

Уиндом хотел убить их обоих – просто Дейлу повезло чуть больше. Пройди лезвие ножа выше буквально на два сантиметра, и уже ничего нельзя было бы сделать для его спасения.

Дело было вовсе не в нем – да и чувство вины, которым Купер сам себя истязал на протяжении этого времени, и вполовину не было оправдано.
Жаль, что понял Дейл это далеко не сразу, вместо этого позволив себе почти на целых полгода провалиться в черную дыру своих же собственных тараканов и токсичных мыслей. Провалиться настолько, чтобы напрочь перестать замечать все и всех вокруг – хотя, если бы он присмотрелся получше, то заметил бы, что этот случай с Уиндомом оставил свой след не только на нем.
И сегодня, глядя на фотографию Эрла на стене у Альберта, Купер убедился в этом в очередной раз.

Дейл понимает – он вспомнил то, что вспоминать было не нужно. Потому что это все равно висит между ними невидимой и тонкой, но все-таки преградой. Преградой, которая хоть и кажется почти невидимой, но на деле – как толстая непрошибаемая стена.

Н е д о с к а з а н н о с т ь.
Купер все равно ощущает ее отголоски – она никогда и не девается никуда в прямом смысле этого слова, просто время от времени пропадает из вида. А в такие моменты, как сейчас, она чувствуется невообразимо остро – как острый шип, как болезненный укол, как рваная кровоточащая рана.
Недосказанность звенит между ними колючей тишиной – и Купер как будто бы слышит в этой тишине все те слова, что они никак не могут друг другу сказать – пока не могут сказать?
Дейл и рад бы нарушить эту болезненную тишину раз и навсегда, но не уверен в том, что сейчас то самое время.
Не уверен в том, что готов это сделать именно сейчас.

Потому что слишком много сомнений. Слишком много страхов – гораздо больше, чем всего остального. Хоть Дейл и понимает, что бояться все время это глупо и в конечном итоге ни к чему не приведет, и они с Альбертом так и будут отравлять друг друга недомолвками.
Даже сейчас молчание с тишиной сливаются вдруг воедино, проникают под кожу, сжимаются у горла. И когда Альберт вдруг начинает говорить, для Дейла его голос слышится как-то чужеродно, как будто бы из другого измерения.
Уголок рта дергается в какой-то чуть горьковатой улыбке, и Купер поднимает глаза на Розенфилда, пытаясь поймать сейчас его взгляд.
Потому что сейчас отчего-то ему просто необходимо смотреть Альберту прямо в глаза – пусть хотя бы так. Пусть оно и очень относительно заменяет прикосновение к ладони – если чуточку постараться, то даже можно почти-почувствовать текстуру кожи Розенфилда под своими пальцами.

– В любом случае, я рад, что все сложилось именно так. И что до Сиэтла я в итоге добрался не один, – тихо произносит Дейл, а затем после короткой паузы добавляет с невеселой улыбкой: – Хоть я и знаю, что часто в погоне за своими собственными демонам я, возможно, не ценил в должной степени твою поддержку… А временами и вовсе ею пренебрегал. И я прошу у тебя за это прощения, Альберт, – продолжает Купер, глядя на Розенфилда. – А то, что Санта злой, нам с тобой еще придется выяснить. Быть может, все действительно не так, каким кажется на первый взгляд, и у нас и правда получится восстановить справедливость.

Отредактировано Dale Cooper (2018-01-13 01:03:06)

+3

39

- Ты чёртов параноик, Розенфилд! - Честер говорит с улыбкой, отпивая пива прямо из горла. - Слишком внимательно вслушивался в байки Купера и много времени проводил с Джеффрисом.

- Я надеюсь, ты прав, - невесело усмехнувшись отзывается Альберт, - и причина только в этом. Но неужели тебе самому никогда не приходило это в голову?

- Возможно, - коротко бросает агент, прежде чем повернуться на стуле и сесть к коллеге боком. - Но мы должны доверять Гордону. Потому что если не ему, то больше некому. И как ты будешь жить и спать спокойно со всем тем, что теперь знаешь?

Мотивировка не была обнадёживающей. Она скорее красочно показывала ему, что у них элементарно нет особого выбора - слепо и бестолково тыкаться вокруг, пропуская и упуская самое важное и существенное, или безоговорочно довериться человеку, чьи планы и широкие взгляды они даже не могли полностью охватить. Им обоим не хватало ни кругозора, ни мировосприятия. Они с Дезмондом при всей ценности последнего, даже при том, что в Голубую Розу он вошёл раньше Альберта, они оба толклись в фигуральном предбаннике, когда как внутри, хотя бы относительно понимая происходящее, были Джеффрис, Коул, Купер и, надо полагать, Уиндом Эрл до своего срыва.

Альберт действительно кое-что делал слишком.
Слишком
долго, слишком много, слишком интенсивно размышлял над произошедшей цепочкой событий, сидя дома над отчётом по делу их бывшего коллеги. Настолько, что это в какой-то момент едва не поглотило его самого, но он всё же смог остановиться. Сам, без чьей-либо помощи, потому что при всём желании и очевидной необходимости ждать её было неоткуда.
Купер даже не был возможным вариантом, с Дайаной у них были не те отношения, а Дезмонд вернулся со своего задания только после того, как Розенфилд уже выписал Эрлу билет в психиатрическую лечебницу.
Так что, когда он поймал его, он был один.

Он много думал о каждом событии, кругами выхаживая вокруг всего хронологического описания предшествовавших трагедии месяцев - от той хреновой рождественской вечеринки до самой атаки, от первой встречи Купера с Эрлом до их первой шахматной партии. От первой шахматной партии до первого приглашения к ним домой. Знакомство с Кэролайн, подстроенные встречи на двоих, эта идиотская игра в купидона, жертва с ампутированными руками и изуродованным лицом, похищение... Всё это не было похоже на хаотичные всплески разрушенного сознания, но скорее на какой-то чёткий план.

Нет, он разумеется, не считал, что автором плана был их большой и шумный шеф Коул, но он никак не мог поверить в то, что девиации в поведении одного из его старших приближённых агентов - человека, ведущего то, что осталось от "Синей книги", как узнал позже - могли ускользнуть от его проницательного взгляда. Чёрт, Джеффрис заявился к нему на третий же день после Дома с такими знаниями о его внутреннем мире на перевес, что поверить в неведение этой парочки относительно буйнопомешанности Уиндома было практически невозможно.

Куда легче - особенно после всего перенесённого - было дойти до мысли о том, что Эрл был его испытанием. Испытанием Дейла на прочность. На вшивость. На способности. Да на что угодно - он не мог знать точно, но многочисленные вариации мелькали перед его внутренним взором, и все они казались чистой воды безумием, и все они были почти так же реальны, как тело Кэролайн Эрл.

Гордон начал свой эксперимент, свою партию, свою "подготовительную" работу задолго до всего этого. Ещё даже когда Купер не поступил в ФБР. И продолжил, приставив зелёного Дейла аккурат к человеку, чья ментальная целостность явно не была такой однозначной.

Потом, уже по прошествии более полугода, он внезапно осознает, что Эрл был и его испытанием тоже. Если то, что Джеффрис нёс об их назначении с Купером, о его роли в жизни и работе Дейла, было правдой хотя бы в их с Гордоном головах, значит то расследование не просто повесили на него, потому что было больше некому. Они хотели посмотреть, что он сделает, когда Эрла найдёт..

° ° °
Очень и очень многие из тех, с кем Альберту довелось в своей жизни пересечься, с огромным скепсисом воспринимали известие о его приверженности пацифистских взглядов. Многие так и продолжали потом считать его самым банальным трусом-дохляком, позже - трусом с мерзким характером, потом трусом-пустозвоном, и наконец - трусом, который попросту не умеет стрелять. Считалось, что Бюро прощает ему это неумение, потому что он гениальный эксперт и большую часть своей жизни проводит в лаборатории в компании с трупами и редко-редко видит дневной свет. Так никому не будет от него проблем и никому не понадобится в случае чего его защита.

Меж тем Гордон воспринял эту сторону его личности серьёзно и без иронии - хотя, временами, разумеется, казалось наоборот. Но Голубая Роза, видимо, требовала чего-то более существенного. Того, что можно потрогать, того, что можно облечь из слов и прочих возвышенных материй, в факты и поступки. Они знали, как Купер важен для него. Они видели, что с ним это всё сделало. И они хотели видеть, как Розенфилд ответит - всему миру и конкретно одному человеку. Поэтому отдали ему Уиндома.

Возможно, кто-то другой на его месте и сделал бы что-то. Честер, возможно, сломал бы Эрлу нос. Или рёбра. Или и то, и другое. Его природная склонность к проявлению насилия, усиленная увлечением боксом, порой давала неожиданные эффекты в процессе его работы. Он не знает, что бы сделал Филлип, но его не покидает ощущение, что от того тоже можно было бы ожидать чего угодно.
Розенфилд же просто проводит задержание. Вернее, это делают за него другие оперативники, пока он наблюдает со стороны и оркеструет каждое действие опергруппы. Наверное, именно так большую часть времени чувствует себя Гордон.

Потом они сидят в полутёмной тесной комнате, где единственное освещение это небольшая, но раздражающе яркая лампа на столе. За спиной Уиндома обшарпанная стена, хранящая следы от спинки неудачно отодвинутых стульев. За спиной Альберта - широкое зеркало, скрывающее соединение с соседней комнатой. Обычно в ней находятся наблюдатели, но сейчас - Розенфилд в этом абсолютно уверен - там никого нет.

На этом моменте у него уже нет никаких сомнений в том, что здоровый и адекватный рассудок не ведёт себя подобным образом, у здорового человека так не бегают глаза, а лицо не украшает маниакальная улыбка, забирающаяся собеседнику под кожу и заставляющая всё внутри содрогнуться. И всё же он не просто обязан соблюсти такую формальность как допрос, но и хочет хотя бы попробовать понять одно последнее.

- Почему? - коротко и едва-едва слышно, уже, наверное, раз в двадцатый с момента начала этого фарса произносит Альберт.

- Честно говоря, я удивлён и не удивлён одновременно, - и в который раз, вместо прямого ответа - вместо хоть какого-то ответа - начинает Уиндом, меняя на стуле позу и сверкая своими чёрными зрачками, будто те густо смазаны маслом. - Ты и следователь. Быстрый карьерный рост, Рози!

- Просто отвечай на вопрос, - его голос на удивление стерилен.

В нём нет ни такой логичной и ожидаемой угрозы, в нём нет требования, нет усталости, нет сожаления или злости. Нет даже удовлетворения от того, что этот подонок найден и задержан, а значит, больше никому не причинит вреда. Он просто пуст, но пуст не в негативном смысле - эта пустота какого-то другого характера. И образовалась она в нём практически сразу, стоило Брауну и Элвайну взять Эрла - когда его со скрученными за спиной руками и чуть опущенной вниз головой тащили мимо Розенфилда в машину, он извернулся, почти вырвался у Брауна и точно так же сверкнул этими шариками вместо глаз - "Ну, что, ты всё ещё меня любишь, Рози?"

- Тебе нужен мотив? - мерзко улыбается Уиндом, выпрямляясь на стуле и прилежно укладывая руки с браслетами на стол. - Как скучно. Ревность подойдёт? Супружеская измена? Пока я работал на эту проклятую страну, рвал свою задницу и разгребал чужие проблемы, эти двое трахались у всех нас за спиной!

Альберт едва заметно вздрагивает и внимательно смотрит на Эрла, потому что ровно на мгновение ему показалось, что он сказал "за твоей спиной". Но это словно какое-то эхо, неожиданно нарушающее акустику. Он ёрзает на стуле и снова опускает глаза в папку.

- И не надо говорить, что ты не знал, - триумфально добавляет Уиндом. Реакция Розенфилда не скрылась от его взгляда, цепляющего сейчас из реальности всё. Что у него действительно хромает, это интерпретация увиденного.

- Откуда ты знаешь, что Кэролайн изменяла тебе с агентом Купером? - чтобы глаза не выдали его, он делает пометки в отчёте, методично нацарапывая каждое слово этого гадёныша на листе бумаги. Никакая другая запись этого разговора, разумеется, не ведётся.

- Ты был на том рождественском сборище, попробуй мне только сказать, что ты не видел. И не знал, как он таскается к ней каждый вечер, что меня не было в городе? А кто вызвался её охранять после похищения? У нас что, в отделе внезапно агентов стало мало? - Эрл усмехается и подвигается чуть ближе к Розенфилду, даже понижая голос, словно собирается поделиться с ним секретом. - Ну, давай же, Рози, ты ведь одарённый малый. Пока ты меня не поймал, я видел отчёт о вскрытии - не спрашивай, как - спроси лучше себя, что ты там написал?

С мгновение судмедэксперт молчит, просто крутя простую шариковую ручку между пальцев. Его раздражает этот никнейм, которым Уиндом повадился называть его с момента их новой нежеланной встречи. Его напрягает роль ведущего допрос, роль следователя сама по себе, потому что хоть он и проходил в Куантико соответствующие курсы, но быть оперативным агентом он не нанимался. Он патологоанатом по сути и призванию, он не копается в смыслах и причинах, не допрашивает живых людей. Даже если те людей напоминать стали весьма отдалённо. Ему не нравится тема, потому что одна мысль о подробностях личной жизни Дейла причиняет ему дискомфорт и кажется кощунственной. Он словно роется в чужом нижнем белье без спроса и необходимости. Ему гадко. Ему страшно. И он должен через это пройти.

- Имела сексуальный контакт ненасильственного характера незадолго до смерти, - монотонно и всё так же бесцветно цитирует он собственные записи, хотя и понимает, что тем самым просто подыгрывает Эрлу и гладит по головке всех его демонов.

- И с кем же она его имела, как ты думаешь? - довольно, подталкивая Розенфилда всё дальше и дальше, спрашивает Эрл.

- То, что я думаю и то, что говорят факты - совершенно разные вещи, Уиндом, - вдруг куда увереннее и живо говорит Альберт, поднимая на него глаза. - Скажем, я думаю, что ты конченый подонок и садист с поехавшей крышей, который подцепил идею-фикс об измене своей жены со своим же напарником и подстраивал реальное положение вещей под эту фантазию. Факты же.. Факты говорят о том, что ты неплохой агент с внушительным послужным списком, кучей благодарностей и благосклонностью Гордона Коула. Факты говорят, что именно тебе он доверил вести и завершить - по твоему решению - проект "Синяя книга", - он замолкает и последние слова секунд на десять повисают в воздухе, потому что Эрлу неожиданно нечего на это сказать. - Улики не содержат генетического материала партнёра твоей жены. Грубо говоря, это мог быть кто угодно. Поэтому я повторяю свой вопрос - откуда ты знаешь? Ты их видел вместе?

- Ты просто не хочешь верить, что твой золотой Дейл - такое же дерьмо, как и все вокруг, - он вдруг огрызается, откидываясь на стуле назад и теперь уже зло и агрессивно сверкая глазами. Его и без того лежащие в беспорядке волосы в этот момент торчат практически как рога. - Не хочешь принимать тот факт, что он обычный, из той же самой плоти, той же самой крови, и той же самой грязи, что и все, все остальные. Из грязи вышел, выбился, околдовал вас всех, но стоило на минуточку подкинуть ему наживку, в ту же грязь он вернулся, вновь перемазавшись, как все.

Теперь он говорит быстро, едва делая в словах перерывы, почти выплёвывая некоторые из них. Он снова двигает руками и скребёт по столу браслетами, невольно отвлекая на мгновение Альберта резкостью и чужеродностью этого звука от отвратительной мысли о том, что он слышит во всей этой гневной ядовитой тираде нотки разочарования.

- Он не спасёт вас, - добавляет тем временем Эрл, и теперь к этим ноткам добавляются оттенки триумфа. - Он не ваш принц, не мессия и не избранный. Гордон ошибся и поставил не на того.

- Ты поэтому хотел его убить? - неожиданно для самого себя спрашивает Розенфилд, пытаясь вклиниться в этот жуткий монолог. - Потому что он не избранный?

- Никто вас уже не спасёт, - но Эрл его уже не слушает. Его глаза горят диким огнём, его волосы топорщатся, а лицо бледнеет, словно на него находит какой-то приступ. - Белые шторы давно закрылись и не принимают уже тех, кого должно, а она уже не может изгнать их обратно. Только отвадить. Временно. И то не сама. Помяни моё слово, Розенфилд, лучшее, что ты можешь сделать, это подготовиться.

Он успокаивается и замолкает так же резко. И свет в комнатушке становится менее угрожающим, менее красным, менее густым. Из глаз безумного агента исчезает огонь и блеск, он снова просто улыбается. Гадко и пугающе, но это уже не так.

- Ты чёртов грёбаный псих, Эрл, - не выдержав повисшей тишины, резюмирует Альберт и захлопывает папку.

Потом смотрит на ухмыляющегося урода ещё пару секунд и наконец покидает комнату, когда становится понятно, что больше ничего толкового и осмысленного от него уже не добиться. Если во всём том, что он выслушал, была хоть толика осмысленного. Конечно, по многим эпизодам произошедшего ещё были вопросы, его участие в части событий либо неоднозначно, либо не установлено, но пусть этим занимаются уже другие люди. Главное - что Эрл был схвачен, и от основного Эрл не отпирался. Так ли важен в таком контексте мотив? А что до неидеальности Дейла.. да кто он такой?




° ° °
Он оживает и возвращается к реальности только когда глаза уже начинает щипать от недостатка влаги. Резко заморгав, Альберт опускает голову и долго делает то, что мать запрещала ему делать с самого детства - с упоением и облегчением трёт глаза.

- Прости, но я не могу согласиться с твоей буддистской радостью, - закончив, он смотрит на сидящего рядом Купера красными и чуть слезящимися глазами. - Уж если выбирать, я бы предпочёл оказаться здесь и сейчас иным путём. И, возможно, при немного иных обстоятельствах.

Замолкнув снова, Альберт чуть склоняет голову в бок, потому что "возможно". Будто Дейл просит прощения, но делает это так, словно не понимает или не осознаёт ни причины, ни последствий. Будто не имеет это в виду и делает лишь поскольку часть его отчего-то считает, что так надо. Да и дело здесь далеко не в его способности оценить поддержку Розенфилда - ему вообще не нужна ни оценка, ни благодарность. Ему нужно внимание Дейла, его расположение, его участие, ему нужно быть значимым для него, но во всём этом он никогда в жизни не признается даже себе.

И он не знает, как на это реагировать - внешнее отсутствие искренности заставляет ответ застрять в горле. С одной стороны он должен либо принять извинения, либо высказаться хоть как-то иначе, но не знает, как. Часть его тоже рада оказаться сейчас здесь, с Купером, но это - как раз та самая его часть, что отвечает за самоистязание и ненужные пытки, что хочет проводить рядом с Дейлом как можно больше времени, несмотря на то, что это самое время не идёт ему на пользу, всё больше отравляя и привязывая. К счастью, брюнет сам же и перескакивает на другую тему почти сразу, словно и не нуждаясь ни в какой реакции, и все эти извинения с признанием вины - не более, чем простая формальность.
Может, оно и к лучшему.

- Пусть это прозвучит цинично и глупо, но я всё ещё верю, что иногда убийство это обычное убийство, - говорит он, чуть приподнимая руки, чтобы продемонстрировать проходящей мимо бортпроводнице, что его ремень застёгнут. - И можно хотя бы на Рождество обойтись без жутиков.

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-14 00:47:21)

+3

40

30 августа, 1979

Дайана, непривычно после такого долгого перерыва снова делать записи, но, учитывая мое нынешнее ментальное состояние, я, как никогда, нуждаюсь в чем-то подобном. Разговоры с самим собой удивительным образом упорядочивают мысли, а это мне сейчас крайне необходимо.
Хотя, признаться, временами мне казалось, что все это – просто какой-то слишком уж сильно затянувшийся сон, и если немного постараться, то у меня в конечном итоге получится проснуться – а потом уже все снова будет на своих местах, и все будет, как обычно, как и было до всего этого кошмара.
Но нет, Дайана. Это все – самая что ни на есть настоящая реальность, и мне понадобится некоторое время, чтобы принять ее целиком и полностью.


31 августа, 1979

Дайана, врачи сказали мне, что во время операции мое сердце остановилось на две минуты.
Я был мертв целых две минуты. Однако я не наблюдал никакого пресловутого света в конце туннеля, как и не покидал свое тело в виде некой астральной проекции – я не видел себя со стороны. Это не было похоже ни на что, о чем мне приходилось читать или слышать ранее. По правде говоря, я вообще мало что помню. Но, скорее, я чувствовал так, словно меня уносит куда-то медленным и спокойным течением. Возможно, это ощущение схоже с тем, когда человек замерзает в снегу – тебя словно бы окутывает со всех сторон уютным коконом из тепла, только на самом деле это все обманчиво.
Никакого тепла на самом деле нет – ты просто медленно умираешь.


3 сентября, 1979

Дайана, сегодня ночью мне приснился сон. Я видел себя, лежащим на полу в собственной луже крови в гостиной загородного дома четы Эрл. И слышал смех Уиндома. Проснулся я ноющей болью в солнечном сплетении. Не знаю, можно ли назвать эту боль фантомной – ведь, технически, никакую часть тела я не потерял, хоть временами и кажется, будто бы от меня оторвали кусок.
После этого сна мне кажется, что я словно бы пережил все по новой, но теперь видел все это как будто бы со стороны и более искаженно, как отражение в кривом зеркале. За все это время это мой первый сон – и теперь мне кажется, что далеко не последний подобный.
Не знаю, что он может означать – скорее всего, это просто закономерная реакция мозга на подобное событие. Странно, что такие сны не стали посещать меня раньше – но, вероятнее всего, мозг был занят тем, чтобы более и менее восстановить все процессы в поврежденном организме, и только сейчас занялся переосмыслением всего того, что произошло.
Одновременно с этим я понимаю, что однажды Уиндома обнаружат и поймают – и тогда мне нужно будет с ним встретиться. Быть может, не сразу, а спустя некоторое время, когда я буду готов к этому. И это основано не столько на моем личном желании, сколько на необходимости.
Мне нужно увидеть Уиндома Эрла.

<…>

Буквально десять минут назад узнал о том, что Уиндома поймали.
Сегодняшний сон приобрел дополнительные смыслы. Все-таки не просто так мне приснилось все это именно сегодня.
Пока не знаю, когда именно мне удастся встретиться с ним – точно не в ближайшее время. Но в том, что эта встреча, так или иначе, но состоится, нет никаких сомнений.



24 февраля, 1980

Дайана, я только что разговаривал с Уиндомом – хоть и назвать данную интеракцию разговором можно очень условно. Эрл был в смирительной рубашке и лишь отдаленно напоминал того человека, которого я знал и с которым работал чуть меньше, чем год назад. Сам разговор вышел коротким – и, если честно, я сомневаюсь, что Уиндом понимал в полной мере, кто сидит перед ним.
Что я теперь могу сказать совершенно точно, уже после того, когда я могу более или менее объективно все оценить – Уиндом был не в себе еще до того, как все это случилось. Сложно сказать, когда именно и почему вообще произошел этот переломный момент – момент, когда Уиндомом начало управлять некое потустороннее зло, природу которого в данный момент очень проблематично опознать. Тот Уиндом Эрл, которого я знал на момент, когда только поступил на службу в ФБР, тот Уиндом, с которым я работал практически бок о бок, уже не существует. И вряд ли он станет собой когда-либо снова.
Весь разговор я записал на пленку. Собираюсь дать ее послушать Гордону – но я уже уверен в том, что в одной вещи мы согласимся оба.
Уиндом Эрл должен остаться в психиатрической лечебнице до конца своих дней.


КУПЕР: Здравствуй, Уиндом.
УИНДОМ: Здешняя одежда очень странная, ты не находишь? У моих перчаток… нет пальцев.
КУПЕР: Ты узнаешь меня?
УИНДОМ: Ты… Ты коммивояжер, да? Продаешь пылесосы или типа того?
[пауза]
КУПЕР: Где Уиндом?
УИНДОМ: [смех] К сожалению, в данный момент Уиндом не может говорить. Как-нибудь в другой раз, Дейл.
КУПЕР: Зачем ты убил Кэролайн?
УИНДОМ: Кэролайн? Знаешь, я, пожалуй, не буду ничего у тебя покупать…
КУПЕР: Это ты ранил меня?
УИНДОМ: Что значит на вашем языке «ранить»?.. Копье, кровь, пронзить, проткнуть всадить, заколоть… Да, совершенно верно!
[пауза]
КУПЕР: Как выглядит зло, Уиндом? На что оно похоже?
УИНДОМ: Я тебе уже сказал, Уиндома нет. Ты всегда задаешь неправильные вопросы… Кажется, ты так ничему и не научился.
КУПЕР: И какой же правильный вопрос?
УИНДОМ: На что зло НЕ похоже? 
[смех]

После этого Уиндом – или кто это был на самом деле – не произнес ни слова.

^♢^

Дейл помнит – в его случае не было никаких стандартных стадий принятия неизбежного. Если так подумать, то технически вся эта ситуация вовсе не подходила под данную категорию – подобное он уже пережил после того ужасного случая с Уиндомом, когда ему пришлось мириться со всей этой ситуацией – в том числе и со смертью Кэролайн.
Данный случай был чем-то совершенно иным, поначалу выбивающимся из его более или менее устоявшейся к двадцати пяти годам картине мира, а потом…

Дейл помнит дом – Дом. Помнит Сьюзан, нашептывающую ему время от времени что-то на ухо. Помнит отсвет альбертова фонаря, помнит его интонации голоса и выражение лица, когда он рассказал ему о своих подозрениях и опасениях (Дейл надеется больше никогда-никогда не разочаровать его – по крайней мере, так сильно). Помнит искры, которые полетели в разные стороны от брошенной на землю сигареты. Помнит, как февральский холод пробирался под пальто и подмораживал кончики пальцев.
Помнит не-свои отражения в зеркале, помнит голоса, звучащие на периферии слуха, едва различимые и невнятные. Помнит захлопнувшуюся дверь, помнит панику, подкатившую к горлу. Помнит скрип рассохшихся половиц под ногами. Помнит одинокую свечу на прикроватном столике.
Помнит, как его ослепило темнотой – настолько сильной, что в какой-то момент Дейлу показалось, что она никогда уже больше не рассеется. Помнит холод рукоятки пистолета под пальцами. Помнит не-свой смех, срывающийся с его же собственных губ. Помнит, как пытался освободиться, но оно не давало, управляя его телом, как своим. Помнит вопрос – и помнит ответ.

И помнит поцелуй.

Поцелуй, после которого уже ничего не было так, как было до.
Поцелуй, без которого в принципе уже вообще ничего могло бы и не быть вовсе.

После пришлось долго восстанавливаться. Пришлось долго приходить в себя – и если проходить не через все стадии, то, по крайней мере, через одну так точно.
И чем дольше Дейл думал, тем яснее для себя осознавал – ему хочется повторить это.
Хочется повторить поцелуй.
Хочется почувствовать это все снова – но не через мутноватую призму чужого потустороннего сознания, а самому – на этот раз с ясной головой и полностью осознавая самого себя.

Он знал – любовь Альберта по отношению к нему была совершенно иного порядка. И именно она спасла его тогда, именно она и вырвала его той февральской ночью из лап темной сущности

Дейл в какой-то момент понял – он испытывает то же чувство в ответ. Понял спустя многие часы рефлексии и самокопания, прокручивая раз за разом в своей голове все первопричины, разглядывая все под другим углом. Вспоминая и сравнивая.
Возможно, он чувствовал это все еще задолго до – просто то явилось под флером восторженности и восхищения; затем – интереса и желания узнать как можно лучше и больше.
А потом резко натолкнулось на Уиндома и Кэролайн – и если не осыпалось полностью, то слишком уж сильно поистрепалось. Да и сам Дейл был невыносимо слеп до всего этого.

Купер понимал, что испытывает это все по отношению к мужчине; что подобного на его памяти никогда раньше не случалось.
Однако, в конечном итоге, довольно быстро удалось примириться и с этим – ведь, если так подумать, любовь по своей сути безгранична и всеобъемлюща.
Не это было тем, что вызывало настоящие опасения. Дейла останавливал даже не столько тот факт, что они вообще-то оба работают в Бюро и это в некоторой степени выходит за рамки служебного регламента, сколько этот страх, который временами все продолжал болезненно скрестись внутри. Страх потерять близкого человека.
А в голове все еще то и дело звучал смех Уиндома – какой-то нечеловеческий, почти инфернальный.

После своего очередного сна, в котором эхом раздавался голос Эрла, Дейл, наконец, решил изучить его дело – хоть он и откладывал этот шаг на протяжении долгого времени.
А потом, наконец, узнает –


^♢^

И ему хочется спросить у Альберта – каково ему было проводить вскрытие Кэролайн? что он чувствовал, когда поймал Уиндома? на самом ли деле он верит в то, что у Дейла было что-то с миссис Эрл – как в том уверены практически все вокруг, хоть и никто из окружающих так и не смог (не посмел?) произнести вслух?
Но Дейлу кажется, что почти на все вопросы он и так знает ответ.

Он не может спросить об этом Розенфилда – по крайней мере, не сейчас. На данный момент Купер только и может, что размениваться на какие-то полутона и полумеры, от которых уже самому тошно; не спрашивать всего – пусть этого и невозможно хочется.
Не признаваться во всем – хоть и хочется расколоть эту недосказанность между ними раз и навсегда.
Но пока что – нет.
Потому что одно потянет за собой другое – а Дейл еще не готов к этому.
Потому что ему все еще кажется, что так он подвергнет Альберта невероятной опасности, хоть эта опасность почти мифическая.
Пока не может. Хоть и понимает, что этой отсрочкой мучает их обоих – мучает невыносимо сильно и с какой-то особой садомазохистской изощренностью.

– По сути, убийство само по себе та еще жуть, если так подумать, – задумчиво произносит Дейл, глядя куда-то в пространство – почти так же, как до этого Розенфилд – а затем добавляет, улыбнувшись и взглянув на Альберта: – Но у нас хотя бы есть возможность не дать пострадать гипотетическому невиновному. Пусть даже если это и окажется обычный гражданин Сиэтла.

А сам Сиэтл встречает их уже через каких-то полчаса. Встречает леденящим ветром и снегом, бьющим в лицо – совсем не так, как сырая и не по-декабрьски теплая Филадельфия. Дейл только и успевает, что поочередно греть звмерзающие ладони, пока они с Розенфилдом пытаются перехватить хотя бы одно пустующее такси, чтобы доехать до пункта назначения.

– Альберт, кажется, мне стоит составить тебе компанию в морг, как ты думаешь? – попутно интересуется Дейл, повышая голос, чтобы перекричать сигналящие на все лады машины. – С одной стороны, из чисто логистических соображений – я крайне сомневаюсь, что в ближайшее время нам посчастливится так скоро найти целых два свободных такси. А, с другой стороны, я думаю, что лучше наведаться к местным экспертам вдвоем, дабы избежать крайней несговорчивости с их стороны и по возможности миролюбиво пресечь ее.

+1

41

- Гипотетический невиновный – это какая-то совершенно невообразимая категория даже для тебя, Купер, - фыркает в ответ судмедэксперт и снова прикрывает всё ещё зудящие глаза, чтобы дать им отдохнуть последние минуты, оставшиеся до приземления.




Ожидающий их на земле штат Вашингтон точно такой, каким он его помнит. Безжалостный, холодный и пасмурный. Но зато их конечный пункт назначения – крупнейший город на северо-западе Штатов. Привычный, знакомый и являющий собой прекрасный образчик островка цивилизации, в отличие от тех мест, куда их обычно тащило на пару с Купером. На фоне всего этого можно потерпеть даже холод и снег.

Альберт практически сразу пытается закурить, кое-как умудряясь защитить ладонью и всем корпусом пламя своей Zippo на пару критичных секунд. Но ветер, особенно сильный здесь, на открытом пространстве вокруг аэропорта, отравляет процесс, то вырывая сигарету из немеющих пальцев, то бросая с неё в лицо снопы искр. Он сдаётся после третьей попытки вашингтонской погоды прожечь ему пальто и спалить Куперу волосы и с особой ненавистью давит носком ботинка чудом не улетевший в сторону окурок. Ещё с несколько минут наблюдает за попытками менее подготовленного коллеги не отморозить себе окончательно пальцы, после чего картинно закатывает глаза и наклоняется, чтобы порыться в своей сумке.

Ещё через мгновение он выпрямляется и практически всучивает Дейлу предусмотрительно захваченную дома вторую пару тёплых перчаток. А потом, прежде чем с многозначительным видом надеть свои, поворачивается к дороге и сложившейся на ней хаотичной каше из людей, чемоданов и машин, складывает пальцы незамкнутым кольцом и свистит так, что даже у него самого почти закладывает уши. Зато связавшийся до того в плотную массу хаос наконец рассыпается на отдельных участников движения, и к ним подъезжает долгожданное авто.

- Прости, ты только что сказал, что я не смогу справиться с коллегами в местном морге? – нарочито медленно проговорил Розенфилд, замерев прямо перед багажником ожидающего их такси. – Откуда вдруг такие сомнения в моих способностях? Я, может быть, не самый приятный в мире собеседник, но до этого препятствующих проведению расследования проблем у нас не было.

Впрочем, спорить с тем, что вероятность поймать аж две свободные машины в международном аэропорту Сиэтл/Такома в такое время и период неумолимо стремится к нулю, бессмысленно. Так что он укладывает оба их чемодана и без лишних промедлений забирается в благословенно прогретый салон.

- Сиэтл, 908-я Джефферсон, - коротко называет он адрес водителю, и тот трогает, не задавая лишних вопросов и не пытаясь вступить в приветственную беседу.

Вообще-то Розенфилд собирался сесть на переднее сиденье, чтобы наконец обеспечить себе хоть какую-то относительную степень уединения и добавить расстояния между ними с Дейлом. Но почему-то в итоге находит себя сидящим вместе с брюнетом на заднем сидении позади водителя. Шея чешется от непривычно плотно намотанного на неё шарфа, так что Альберт чуть нервным движением ослабляет его хватку прежде чем окончательно стянуть – поездка их ожидает небыстрая, не хватало ещё в салоне сгореть.

- Можешь, конечно, остаться, если соскучился по чужим кишкам и трупному воску, - Альберт снова возвращается к их небольшому спору. – Но я бы предложил тебе на этой же машине поехать потом в участок и приступить к допросу. А вечером встретимся в отеле и всё обсудим.

Или так соскучился по мне, что не хочешь расставаться? - нехарактерный для него провокационный вопрос практически формируется на языке, а сам он чуть кривит губы в язвительной улыбке. Но вслух говорит всё же другое:

- Или боишься потеряться?

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-16 14:51:13)

+1

42

Глядя на то, как Розенфилд пытается совладать с резкими порывами ветра и прикурить сигарету, Дейл вдруг думает о том, что тому невыносимо идет Сиэтл – да и в принципе атмосфера шумного и суетливого города. Во многом потому, что Альберт резко выделяется в ней – и в то же самое время органично сливается. Купер не знает толком, отчего такой двойственный эффект, но он с любой стороны, как ни посмотри, впечатляющий – даже несмотря на то, что у Розенфилда получается закурить только лишь с какой-то там бесчисленной попытки.
Сигарета тому тоже идет, и этот факт уже неоспорим. У Дейла даже получается отбросить куда-то на задний план пагубность и вред всей этой привычки.

Купер почти вздрагивает от неожиданности, когда Розенфилд вдруг всучивает что-то ему в руки. Дейл поначалу не понимает, что это, однако это оказывается обычная пара перчаток – в ответ на это Купер лишь успевает вздернуть брови, но перчатки все же надевает. А в следующую же секунду воздух прорезает пронзительный свист – Дейл оглядывается было по сторонам в поисках его источника, но это оказывается Розенфилд – к его огромному удивлению.
И Купер вдруг вспоминает, что сам так с детства и не овладел этим навыком – и данный факт в свое время его невероятно расстраивал.

– Нет, Альберт, потеряться я не боюсь. Если вдруг это все-таки случится, то я найду, у кого спросить дорогу, – с улыбкой отзывается Дейл, когда они уже сидят в такси, тоже следом разматывая шарф. – И в твоих способностях к коммуникации я нисколько не сомневаюсь – просто хотелось лишний раз удостовериться в том, что никто не будет препятствовать нашей работе. Я думаю, ты знаешь, как иногда бывает, – многозначительно добавляет он, взглянув на Розенфилда. – Тем более, сейчас, мне кажется, наши коллеги будут в крайней степени… недовольства, скажем так. Не каждому хочется столкнуться с таким дельцем практически накануне Рождества. Но если ты уверен в том, что никаких проблем не возникнет, то я, пожалуй, действительно поеду в участок – чтобы не тратить зря время.
А затем, вспомнив кое-что, Купер тянется во внутренний карман своего пальто, чтобы вытащить конверт, который дал ему утром Джеффрис. Сейчас кажется, что это весь разговор с Филлипом и Гордоном был как минимум несколько дней назад, а не всего лишь этим утром – с того времени прошло даже меньше двенадцати часов.
А сейчас они с Альбертом фактически на другом конце страны – и оказались они тут всего за каких-то пять часов. И, учитывая разницу в часовых поясах, они потеряли в итоге не так уж и много времени.

– Отель Travelodge Seattle, если что, – пробежавшись взглядом по строчкам, произносит Дейл, затем снова складывая листок в конверт. – Конечно, не пять звезд, но должно быть вполне прилично. По крайней мере, я надеюсь, кровать будет куда удобнее, чем кресла в самолете.

Возможно, и правда не стоит тратить время – хотя бы потому, что на то, чтобы выехать с территории аэропорта уходит добрых пятнадцать минут. А ведь еще нужно доехать до города – еще некоторое количество времени, которое сейчас определить достаточно проблематично.
Где-то над самым ухом на грани слышимости бубнит радио – блок новостей, а следом за ним прогноз погоды, обещающий на ближайшие сутки усиление ветра и осадки в виде снега. В этой части страны и правда совершенно другие погодные условия и климат, заставляющие плотнее запахивать пальто и сильнее закутываться в шарф.

Купер вдруг думает о том, что теперь к костюму Альберта прибавились еще и перчатки Альберта – он и правда чересчур погорячился, когда решил не брать свои, а вот Розенфилд как будто бы заранее предугадал это его оплошность. Этот факт невольно вызывает улыбку – Дейл опускает взгляд вниз, чтобы в очередной раз расправить не очень-то уж и нуждающиеся в этом перчатки, а затем на некоторое время отвлекается на происходящее за окном – перед этим приходится протереть ладонью запотевшее стекло.
На деле же за окном ничего особенного не происходит – лишь автострада и переливающиеся в эффекте «боке» фары автомобилей и отсветы фонарей. Эту картинку можно назвать поэтичной и даже в какой-то степени романтичной лишь очень условно – однако нечто подобное все равно ощущается.

Альберт, хоть чувство ностальгии и является несомненным признаком сентиментальности, но я все равно хочу спросить, – начинает вдруг Дейл, отвлекаясь от проплывающего за запотевшим стеклом пейзажа и обращая свой взгляд на Розенфилда. – Бывает так, что ты скучаешь по родному городу? Или по тем воспоминаниям, которые с ним связаны?

Отредактировано Dale Cooper (2018-01-18 00:32:13)

+1

43

- Своим недовольством они могут подтереться, - неопределённым тоном отзывается Альберт, - от них потребуется только допустить меня к телу, а потом они могут убираться по своим делам. Так что проблемы вряд ли возникнут. В противном случае мне потом придётся ехать с тобой в участок, а я думал, мы договорились на счёт колен.

Он замолкает и смотрит в окно, за которым сначала всё ещё мелькают многочисленные жёлтые бока такси и преимущественно серо-чёрные прочих автомобилей, а затем, наконец, и фонари автострады. Почему-то именно эта часть пути - от аэропорта до города их текущего назначения - всегда кажется ему самой утомительной и тяжёлой. Самой скучной и невыносимой, наверное, от того, что в этот период, затесавшийся между суматохой и стрессом перелёта - вознёй с документами, оформлением багажа, длительным объяснением, небольшой турбулентностью, неудобным сном, гадким кофе и холодной самолётной едой - и непосредственными действиями, он ощущает себя так, будто бы вынуждено поставлен на паузу и банально теряет эти час-полтора, которые можно было потратить с гораздо большей пользой, если бы ему не пришлось тащиться в такси через ветер, снег и других менее расторопных участников движения.

Дейлу, видимо, не менее скучно и он не меньше жаждет приступить к делу, поэтому для начала лезет в карман и выуживает какой-то конверт. А уже из того - название отеля, которому выпало на этот раз предоставить им крышу над головой. Travelodge Seattle. И Розенфилд замирает, глядя перед собой, потому что помнит, что именно этот отель Сиэтла расположен не только почти в самом его центре, но и всего в нескольких сотнях метров от башни с поэтичным названием "Космическая Игла" - Space Needle. Удивительно, но этот факт неожиданно находит отклик в его сердце, обычно спокойно реагирующем на возвращение в родной город или длительное отсутствие в нём. Вообще-то, он как любой достойный и уважающий себя отпрыск навещает родителей каждый год, но вот на Башне не был очень давно.

Разумеется, никак не обозначив ничего подобного вслух, он коротко кивает в знак того, что принял название отеля к сведению. Со всем остальным разберутся на ресепшене, когда он придёт: если Филлип сработал правильно - а их куратор никогда прежде осечек не давал - то ему достаточно будет просто показать значок и назвать фамилию. А не добраться до Спейс-Нидл в Сиэтле может только конченый идиот.


Спустя секунды три тишины агент заговаривает снова, и вот тут Альберт уже не может сдержать почти жалобного стона и закатывает глаза.

- Ты снова за своё, Куп, - нехотя отзывается он, бросая короткий взгляд в сторону коллеги. - Благо хоть ты сам же и ответил на свой вопрос. Но я могу чуть расширить ответ, чтобы у тебя не оставалось сомнений. Невозможно скучать по воспоминаниям - они либо есть, либо их нет, это свойство памяти. Теоретически, можно скучать по людям, которые есть в них, по местам и.. Я думаю, - он замолкает на короткое мгновение, ковыряя кончик указательного пальца у своей правой перчатки, - что людям может не хватать ощущений, которые они могли испытывать когда-то.

Розенфилд завершает фразу куда более задумчивым тоном, чем, возможно, намеревался. Вот только думает он в этот момент совершенно не о Сиэтле и всём том, что с ним связано.

- То, что я начинал свой жизненный путь здесь, - добавляет он уже более чётко и осознано, - не делает это место особенным. Просто здесь прошёл определённый этап. И не обязательно самый лучший, - он вдруг поворачивается к Дейлу и смотрит ему прямо в глаза. - Особенно, если учесть, что именно они - этот период и этот город - сделали меня таким. Отсутствие социальных приятностей, помнишь? - Альберт снова отворачивается к окну и монотонному мельканию фонарей в гуле разрываемого движением автомобиля воздуха. И не только это, разумеется. Он имеет в виду весь свой довольно специфический или - если называть вещи своими именами - в достаточной степени неприятный характер. - Но раз уж у нас внезапно такой вечер откровений и на сцене Альберт Розенфилд... Хочешь попробовать снова?

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-18 12:25:17)

+1

44

На мгновение Дейлу вдруг показалось, что время за пределами автомобиля вовсе остановилось, хоть они все еще продолжали рассекать полосы автострады по направлению к Сиэтлу – быть может, не так быстро, как хотелось бы. Отчасти эта поездка начала напоминать какое-то сновидение без конца и края, в котором они с Альбертом обречены целую вечность ехать в этом несчастном такси неизвестно куда.
А, быть может, он на самом деле спит, и это все ему лишь снится.
А вдруг он вообще все еще не проснулся и все еще спит на диване в квартире Розенфилда?

Или же просто Куперу все-таки стоило поспать в самолете немного дольше.
Потому что все это – реальность. И это странное до мозга костей дело с Сантой-убийцей тоже самая что ни на есть настоящее и реальное.
И потому Дейл фыркает в ответ на реплику Альберта про колени Санты. Потому что Розенфилд реален – и его присутствие в какой-то степени позволяет воспринимать окружающую действительность чуть более отчетливо, хоть из-за общей суматохи и долгого перелета через все страну все происходящее временами и кажется каким-то сюрреальным и эфемерным.
Купер сжимает и разжимает ладонь, чувствуя, как еле слышно скрипит кожа альбертовых перчаток. Слышит, как над самым ухом чуть шипит от возникших на пару секунд помех радио. Как то и дело сигналят машины и меняются звуки по мере того, как они все ближе подъезжают к городу. Слышит голос Розенфилда.

Все эти вещи как будто лишний раз приземляют, помогают оставаться на поверхности – хоть и с подобным в последнее время у Дейла не возникало проблем.
Он надеется, что и не возникнет еще очень долго.

И пусть Альберт и не очень рад его вопросам, да и вообще перспективе провести дорогу до их пункта назначения за разговорами – это чувствуется по интонациям его голоса – Купер все равно как будто бы на каком-то подсознательном уровне хочет слышать его, хочет заполнить между ними это молчание, раз эту пресловутую и вездесущую недосказанность он пока не может стереть до конца.

Людям может не хватать ощущений, которые они могли испытывать когда-то.

Дейлу кажется, что в этот момент Розенфилд имеет в виду нечто конкретное.
Дейлу кажется, что в этот момент Розенфилд имеет в виду все, что было до. До того, что в какой-то момент надломило их всех в той или иной степени. Что все еще давало о себе знать время от времени.
Купер думает о том, что и сам скучает по тем временам, когда все казалось куда проще, чем сейчас. Но понимает, что в то же самое время он ни о чем не жалеет – в конечном итоге все события сложились так, чтобы они сейчас оказались в этом самом моменте и именно в этих обстоятельствах.
И пусть сейчас все кажется каким-то непонятным и путаным, Дейлу хочется верить, что, возможно, после этой поездки все встанет на свои места и станет лучше.

Когда Альберт вдруг поворачивается в его сторону и глядит прямо в глаза, Купер в буквальном смысле замирает на месте. Потому что сейчас – в этой атмосфере тесного такси и почти-полумрака за счет чуть приглушенного света – этот взгляд ощущается в несколько раз более проникновенным, заставляющим невольно задержать дыхание.
Они смотрят друг другу в глаза всего лишь несколько секунд, но Дейл успевает подумать о том, что если он сейчас возьмет Розенфилда за руку, то из-за перчаток не почувствует тепла его кожи – но и этого будет вполне достаточно.

– Ну, раз уж мы начали этот разговор, Альберт, – начинает Купер, нисколько не намереваясь отступать и переводить разговор, – то я вынужден с тобой не согласиться, уж извини. По моему мнению, человека делают тем, кем он есть не столько окружающая обстановка, сколько окружающие его люди. Я не отрицаю того факта, что город – как и период – могут играть свою роль, но… Все-таки город это, прежде всего, люди. И в определенный период нас тоже окружают определенные люди. И именно все это в совокупности и формирует нас самих.

Дейл никогда не думал о том, что он будет вести околофилософские разговоры не где-нибудь, а по дороге из аэропорта – да и еще с Розенфилдом. Однако сейчас вся эта обстановка отчего-то как нельзя кстати располагает к подобного рода диалогам.
Хоть, может, все это, возможно, и кажется несколько неуместным – но Купер понимает, что не остановится, пока не выскажет свою мысль.

– Что я хочу сказать, Альберт… – продолжает Дейл, неотрывно глядя прямо на Розенфилда. – Отсутствие социальных приятностей ни в коей мере не делает тебя плохим человеком – как и в принципе твоя манера коммуницировать с людьми. Можно сказать, что в некоторой степени это компенсируется твоим пацифизмом, которому тебе удается придерживаться все эти годы несмотря ни на что, – произносит Купер, а затем спустя пару секунд тишины добавляет: – Альберт, я не знаю, с чем именно тебе пришлось столкнуться в Сиэтле и с какими людьми тебе там приходилось контактировать… Но в данный момент, работая и живя в Филадельфии, ты являешь собой пример незаменимого профессионального эксперта в своем деле, чьи человеческие качества и принципы достойны уважения. А что до социальных приятностей… – сделав паузу, с улыбкой добавляет Дейл, – для этого у тебя есть я.

0

45

- Возможно, однажды настанет тот день, когда ты хоть раз со мной согласишься, - с лёгким оттенком улыбки отзывается было Альберт на реплику коллеги. - Возможно, я до него даже доживу.

Впрочем, сейчас соглашаться или не соглашаться на самом деле особо не с чем. Судмедэксперт не имел в виду конкретно Сиэтл, наоборот, скорее пытался подчеркнуть тот факт, что события, какими бы они ни были, могли произойти где угодно. Важна не география и даже не сами по себе вещи, что происходят в жизни, быть может, даже и не люди, которые встречаются на дороге, а то, каким в итоге ты эту дорогу прошёл. Каким стал, закончив тот или иной период, а в этом смысле Альберт мог легко и просто, очень конкретно и бесспорно разделить свою жизнь на отрезки. И знакомство с Купером этому только способствовало - отрезки стали короче.

На все следующие замечания у него уже тоже практически готов ответ, вот только конец фразы заставляет Розенфилда повременить с их озвучиванием. Ему бы хотелось, пожалуй, в этот момент повернуться к Дейлу и внимательно на него посмотреть, может, даже чуть улыбнуться и кивнуть. В других условиях, при других обстоятельствах, он, может, даже взял бы его за руку и благодарно сжал пальцы. Но вместо всего этого, он просто закрывает глаза и усилием воли запрещает себе даже развивать как-то эту мысль.

У тебя есть я. Как легко и просто Куперу бросить подобную фразу, и как сложно Розенфилду, против воли придающему сейчас многим словам дополнительный вес, воспринять её в полной мере и правильно. Для этого - для совершенно определённых, строго регламентированных их работой вещей. И, разумеется, по сути это правда. Из них двоих дело ведёт именно и только Купер, Альберт же сейчас и всегда-  всего лишь сопровождающий эксперт, чьё участие в процессе пусть и чертовски важно, а порой и определяюще, но всё же при этом минимально. Провести вскрытие, обработать улики, а после даже его присутствие до конца расследования не обязательно. Именно поэтому Розенфилд, как правило, ведёт параллельно несколько дел. В редких и исключительных случаях даже мотается от одного города к другому, пока агенты сосредоточены на конкретных лицах и судьбах, через его руки может пройти до четырёх разных тел в четырёх разных географических точках. Ни один другой человек не видел столько отчаяния, горя и боли, сколько судебно-медицинский эксперт, и Альберт научился от неё абстрагироваться. Но вот собственная, неразрешённая, не находящая ни успокоения, ни какого-либо выхода боль была для него в новинку.

У тебя есть я.
И Розенфилд может только мысленно удивляться, как же легко Куперу ляпнуть подобное ему в принципе. После Кэролайн, после того случая в больнице, после того, как он обманом заманил его в тот чёртов Дом, из-за которого они фактически не разговаривали ещё полгода.

Вот уж нет, ещё один раз - какой вообще по счёту? - он не попадётся на эту же самую удочку, какой бы привлекательной та ни была, и как бы ни хотелось ему продолжать обманываться. Раз за разом его расположенность по отношению к Дейлу заканчивалась разве что не катастрофой. Ему бы держаться от него подальше, максимум на расстоянии протянутого отчёта, но тут зачем-то вмешались Гордон и Филлип.

- Ты, главное, не говори это на людях, - наконец произносит патанатом, когда решает, что ему уже удалось справиться с собственным голосом, и тот ничего не выдаст. - Засмеют.

Разумеется, это не было бы самым шокирующим заявлением Купера - тот ежедневно и порой ежечасно выдавал такие перлы, от которых теряла дар речи сама Дайана Эванс. Но всё же никто, и глядя на самого Купера, его ясный взор и непрошибаемую искренность, его послужной список и чуть удивлённый взгляд Гордона из-за его спины, никто в Бюро не решался открыто над ним посмеиваться и иронизировать. Кроме самого Альберта. В его же случае это достаточно быстро перешло из обычной манеры в своеобразную защитную реакцию - единственное, чем он мог отгородить себя от Купера и то, как было теперь очевидно, безуспешно.

А ещё это не было до конца правдой, потому что Дейл всё же не был единственным, кто ценил его. Были ещё и Дезмонд, с его достаточно специфичной манерой защиты чести и достоинства Альберта перед другими - в основном кулаками, - были Джеффрис и Коул. Коул вообще со своей стороны (для начальства) позволял ему очень и очень многое, но и куда как больше требовал взамен. Что до Филлипа.. его суждения порой казались Альберту непоследовательными, нелогичными, путанными и лишёнными всякого смысла. Его манера общения с ним доходила до презрительного хамства, чьей целью, в отличии от подобных тирад самого Розенфилда, было ткнуть как можно глубже, больнее, причинить как можно больший вред, чтобы потом было удобнее работать с тем, что осталось. Никак иначе он не мог для себя объяснить тот разговор, с которым пришёл к нему после Дома Филлип. Можно ли продолжать уважать человека после подобного, оставалось вопросом, но как профессионала куратор его всё ещё ценил - иначе бы Альберт у них уже просто не работал.

Он открывает глаза, и те отчего-то щипет. В такси резко становится душно и тесно. Ему нужно подышать, ему нужно покурить, нужен свежий воздух и свободное пространство, как можно больше этого самого пространства между ним и Купером, которого как-то резко стало слишком, слишком много после столь большого перерыва. Хочется позвонить Честеру и несколько часов просто слушать, как тот что-то рассказывает - события последних дней, описание ареста или идиотичного поведения местной полиции в каком-нибудь очередном захолустье, которое он только что почтил явлением своего светлого лика, да хоть про очередную девочку, которая клюнула на его блестящие от помады, идеально уложенные волосы. Совсем как у Купера.

Розенфилд морщится - остаётся только надеяться, что дело не в этом. Они с Дезмондом действительно так похожи. Один типаж, при желании и с определённого расстояния их можно даже спутать, несмотря на очевидную разницу в комплекции и манере себя держать. Дейл ходит так, словно ему интересен каждый дюйм окружающей его реальности, и вместе с тем, будто ему абсолютно всё равно, что именно это за реальность. Они словно отдельно друг от друга. Купер - наложен сверху, а вот Дезмонд идеально вписан в. Дезмонд ходит так, словно он - король положения, и всё-всё вокруг собирается ему подчиниться, пусть даже пока ещё и не подозревает об этом.

Это немного не то, о чём он хочет думать сейчас. И совсем не то, о чём он должен. Поэтому, сделав глубокий вдох, он мысленно повторяет прочитанный несколько раз отчёт сиэтловского коронера, чтобы составить для себя хотя бы примерный план повторного вскрытия, набросать список исследований и тестов, чтобы потом ему было проще. Прошлая ночь не отличалась спокойным и восстанавливающим силы сном, а текущий день только что удлинился на пять часов и подбросил ему пищу для ума и тяжесть на сердце.

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-23 10:39:35)

+1

46

Странная все-таки фраза –

у тебя есть я.

И Купер до конца не понимает, почему же все-таки он ее произнес.
Потому что, если так посудить, они есть друг у друга лишь номинально, без каких-либо подтекстов – если не считать того, что свалилось на них обоих за эти почти три года. Порой в минуты особых околофилософских размышлений Дейл задумывается о том, что при таком раскладе ожидает их с течением времени – и почему-то ему с каждым разом все больше и больше кажется, что дальше все это будет только прогрессировать. Потому что, судя по всему, под началом Гордона Коула по-другому и не может быть. И временами Купер все еще не может определиться, что именно он чувствует по этому поводу.

У тебя есть я.

Он хотел бы, чтобы это было правдой от начала и до конца. Но нет. Пока что – добавляет про себя Дейл, оправляя не нуждающиеся в этом перчатки и рукава пальто чуть нервным движением, и лишь молча фыркает в ответ на реплику Розенфилда.
Потому что за этой репликой чувствуется тщательно скрываемая горечь – Куперу кажется, что к настоящему моменту он уже научился более или менее разбираться в оттенках эмоций Альберта. По крайней мере, ему хочется в это верить.

У тебя есть я –

и теперь эта фраза как будто бы замерла в пространстве между ними, все еще на грани слышимости звуча отголосками медленно распадающегося эха. Фраза, брошенная почти случайно и необдуманного – однако этот факт не делает ее в нынешних обстоятельствах менее болезненной и оставляющей после себя горьковатое послевкусие. Фраза, которая каким-то парадоксальным образом только лишь сильнее усугубила их обоюдоострую недосказанность, от которой Дейл с каждым днем все сильнее хочет избавиться.
Сейчас они с Альбертом – как две параллельные прямые, которые идут все время бок о бок, то сближаясь, то максимально отдаляясь.

Однако всем известно, что и параллельные прямые пересекаются.
И если уж они встретились однажды в одной точке, то это – уже навсегда.



– Альберт, у тебя несколько заниженные представления о моих топографических навыках в пределах незнакомого города – благо, что в наше время можно добраться до нужного пункта назначения при помощи такси. Я сильно сомневаюсь, что, если я назову точный адрес, то доеду не туда, – заверяет Дейл Розенфилда, когда они уже находятся на подъезде к моргу. – Скорее, проблема может возникнуть с наличием этого самого такси, но, я думаю, в пределах города добыть свободную машину проще, чем в аэропорту.

Передвигаться на такси здесь тоже совсем не то же самое, что ехать по автостраде – в какой-то момент Купер даже начинает беспокоиться о том, что они сейчас встанут в какую-нибудь пробку на сильно загруженном перекрестке, но в итоге этого получается избежать.

Даже находясь в такси, Дейл чувствует –

Сиэтл оглушает – в первую секунду так точно.
Сиэтл – это совсем не то же самое, что привычная и уже въевшаяся под кожу Филадельфия, знакомая каждым своим переулком и парапетом.
Сиэтл ярко светит неоновыми огнями витрин и рождественскими украшениями, которыми, кажется, завешен каждый дюйм вертикальной поверхности. А на фоне всего этого – мерцающая в отдалении Спейс-Нидл.

Когда Альберт высаживается из такси, Дейл на каком-то физическом уровне начинает ощущать его отсутствие. Он не знает, как это можно объяснить – как и не понимает, как это может ощущаться так отчетливо, но факт остается фактом.
Возможно, всему виной то, что последние несколько часов они находились рядом практически неразрывно – начиная от поездки в такси до аэропорта Филадельфии и до сих пор. Это если не брать в расчет проведенное вместе утром, а затем еще и стихийный брифинг в Бюро. Получается, что сегодня они не виделись всего лишь пару часов, пока каждый был занят собственными сборами.
От этого осознания становится как-то странно-приятно – и с этими мыслями Дейл доезжает до участка, практически не замечая пролетевшего времени. Хотя, вся поездка от морга заняла каких-то десять минут.

Первое, что чувствует Купер, выйдя из такси – как ноют его уставшие от долго сидения мышцы.
А второе – вовсю падающий с неба и забирающийся за шиворот его расстегнутого пальто снег. Дейл чуть ежится от этого ощущения и, забрав свои вещи из багажника, направляется в сторону полицейского участка.
Внутри все, как и всегда – картина, привычная для любого города в любом американском штате. Дейл хоть и не может говорить абсолютно за все, но его опыт позволяет ему провести экстраполяцию. По крайней мере, обстановка практически идентичная от участка к участку, а лица при виде его удостоверения привычно вытягиваются, принимая крайне озабоченное, а в некоторых случаях и откровенно недовольное выражение.
В данном случае – что-то среднее.

– Я так понимаю, агент Купер, вы уже ознакомлены с материалами дела? – хмуро бормочет детектив Никсон, пока они идут по длинному коридору к комнате для допросов. По дороге Дейл еще несколько раз успевает словить ощущение дежа-вю – ему даже начинает казаться, что когда-то он уже встречался с этим детективом. И нет, это вовсе не из-за его фамилии.
– Более чем. У меня был для этого огромный запас времени, – отзывается Купер поправляя висящее на сгибе локтя пальто.
– По правде говоря, не понимаю, зачем вас вдруг вызвали, – качает головой детектив, оборачиваясь на Дейла и обводя того осуждающим взглядом. – По-моему, здесь все ясно, как божий день.
– Не могу не согласиться с вами, детектив, но все же у нас есть опасения предполагать, что на самом деле все обстоит не так ясно, как может показаться на первый взгляд, – безапелляционно отвечает Купер, когда они уже останавливаются возле допросной, а затем добавляет с непроницаемой улыбкой: – Иначе начальство не направило бы нас сюда. Все же, обвинения, выдвинутые против мистера Крингла, довольно весомые – а ни вам и ни нам не хочется, чтобы на электрический стул попал ни в чем не повинный человек, ведь так?

С несколько секунд они так и стоят друг напротив друга, в полном молчании – Никсон, чуть сощурив глаза и глядя почти не мигая на своего оппонента, и Купер, открытый взгляд которого как раз и бесит сейчас детектива намного сильнее, чем это внезапно свалившееся на их головы убийство.

– Если что, мы в соседней комнате, – произносит, наконец, Никсон, разворачиваясь на каблуках и направляясь дальше по коридору. Вздернув брови, Купер провожает его взглядом, пока охранник, несущий свою вахту, не открывает дверь в допросную.
Здесь интерьер тоже не отличается большой оригинальностью, да и едва ли подобное помещение нуждается в каких-то особых украшениях. Все сквозит сероватостью и обреченностью – от освещения до сидящего за столом подозреваемого.

На мгновение что-то заставляет Купера притормозить, едва он переступает порог комнаты и за ним закрывается дверь. И это что-то – сам подозреваемый.
Как там сказал Филлип? «Возможно, настоящий Санта?»

По крайней мере, Дейл может с уверенностью утверждать, что мистер Крингл преуспел не только по части собственного имени.
Он являет собой образец практически хрестоматийного Санты, за исключением одежды – сейчас тот облачен в какую-то совершенно непримечательную. Но абсолютно седая густая борода, широкое лицо и очки на носу (одна линза с трещиной) производят соответствующее впечатление.

Или же Дейл просто выдумывает.

– Вы же понимаете, что это сделал не я? – еще до того, как Купер успевает хоть что-нибудь сказать, произносит Крингл, глядя на него с выражением безграничного отчаяния на лице.
На мгновение Дейл так и замирает с приоткрытым ртом, а затем все же проходит в комнату, вешая свое пальто на спинку стула и садясь за стол, попутно вытаскивая из внутреннего кармана пиджака свой диктофон.

– Специальный агент Дейл Купер, ФБР, – достав значок и папку с материалами по делу, произносит он, включая затем запись, и добавляет, кивая в сторону диктофона: – Я думаю, вы не будете возражать. Итак...
– Вы мне не верите, да? – его снова перебивают, и на это раз Дейл задерживает взгляд на подозреваемом чуть дольше.
– На самом деле, мистер Крингл, я здесь как раз для этого – чтобы поверить... – Купер едва не произносит «в вас», но успевает вовремя опомниться. – Чтобы поверить вам. Как вы, должно быть, знаете, делом заинтересовалось ФБР, так что, начиная с этого момента, в компетентности проведения расследования можете не сомневаться.

– В любом случае, Рождество под угрозой, – качает головой Крингл, глядя на Дейла с горькой улыбкой – и тот отчего-то чувствует холодок вдоль позвоночника. – Я сейчас должен быть совершенно не здесь. Осталось всего пять дней.

Отредактировано Dale Cooper (2018-01-23 10:37:34)

+1

47

I’ve waited here
Between the light and the rain
Hiding in the cracks in the walls
Trying to break my fall
As I lose you again

Armin van Buuren feat. Richard Bedford \ Love Never Came



Когда-то давным давно, когда он только собирал по крупицам будущий комплекс своих принципов, примеряя в качестве основы-фундамента то одно, то другое, ещё до того, как он он окончательно остановился на любви, Альберт решил, что месть остаётся таковой вне зависимости от форм, температуры и скорости, с которыми она настигает субъект. И любая фраза, как и любое действие, сказанное и совершённое с целью точно так же ранить в ответ, это то же насилие, просто немного в иной форме. Альберт знал, что без отказа и от этого, без отчаянного отторжения возмездия в любой его, даже самой завуалированной форме, он не сможет по-настоящему и искренне любить. И пусть это были части внутреннего конфликта, те составляющие его пацифизма, что были бы известны только ему, он вытравил их с корнем. Потому что ни один Розенфилд никогда в жизни не позволял себе довольствоваться полумерами.

Но, разумеется, он остаётся самым обычным человеком, несмотря ни на что. И в нём, разумеется, возникают самые обычные человеческие реакции и временами даже те самые, носящие яркие оттенки мстительности. Так что отказ от них каждый раз это вполне осознанный и однозначно сделанный для себя ещё годы назад выбор.

Вот и сейчас частичка его хочет ткнуть Дейла в ответ на всё то, что он - пусть неосознанно - заставил его испытать сегодня, вчера, полгода назад даже. Она почти подмывает его бросить на выходе из такси одну короткую, но совершенно конкретную фразу - А ты знаешь, что я был на месте первым? Знаешь, что я тебя нашёл? - и при этом прекрасно понимает, что у неё, как и у любой мести, на самом деле, велика вероятность куда большей отдачи. И кем он будет после этого? И чего именно хочет подобным диким образом добиться? К тому же, дело ведь находится в относительно открытом доступе, и если Купер его читал, то он, разумеется, в курсе.

К счастью, Дейл же и спасает его от неловко затянувшегося молчания, когда до здания городского морга остаются считанные метры. Подобное неожиданное замечание о приписываемом им агенту географическом кретинизме заставляет его фыркнуть и даже улыбнуться - в принципе, да. Иногда ему кажется, что Купер способен заблудиться и потеряться даже в коридорах их "родной" штаб-квартиры, засмотревшись на цвета обоев и изучая узоры, оставленные подтёками воды на потолке - очень уж легко его коллега увлекается чем-то и теряет связь с реальностью.

Розенфилд покидает такси с улыбкой, несмотря даже на то, что ему приходится вылезти из тепла в промозглость и снег. Вот всегда бы их сотрудничество состояло из таких моментов, и обоим, наверное, было бы в разы легче, но - увы. Жизнь не была такой простой, и между ними обязательно примешивалась какая-нибудь голуборозовая хрень, смешивая карты и путая чувства, лишая этой вот лёгкости.

- Удиви меня, - наконец коротко отзывается он, склоняясь обратно в салон и едва не подмигивая Куперу, прежде чем захлопнуть дверцу и забрать свой состоящий из двух частей багаж.



Оставшись в гордом одиночестве, судмедэксперт прежде всего снова закуривает, на этот раз куда более успешно, спрятавшись под козырьком морга от норовящего припорошить ему голову снега и частично от промозглого ветра. Иронично, неправда ли?
Без Купера почти странно - за последние сутки они столько времени провели вместе, и он так быстро к этому привык, что сейчас почти оборачивается по сторонам в поисках привычного силуэта и знакомых глаз. Но вместо этого вокруг знакомые улицы, привычные очертания зданий и изгибы дорог. Приевшаяся чуть мутноватая вывеска с выбитым на ней коротким City Morgue с чуть более длинной припиской снизу, уведомляющей о том, что здесь же находится и офис судебно-медицинского эксперта округа Кинг.
К концу третьей сигареты он уже почти приходит в норму и готов вступить в сколь угодно неравный идеологический бой с местными представителями их "славной" профессии.


- Ну-ну-ну, чем это таким мы провинились перед Всевышним, что перед самым Рождеством к нам пожаловал специальный агент Задница собственной персоной, - практически с самого порога его встречает до отвращения знакомый голос Рональда Штайна, коронера, с которым он чаще всего пересекался во время практики, а потом и уже при недолгой, но весьма продуктивной работе в местном отделении Бюро.

Рональд, к огромному сожалению Розенфилда, совершенно не изменился за лето.
Ещё двое сотрудников, включая главного судмедэксперта округа Кинг, Нэйтана Хайтауэра, тоже толпятся в холле и встречают его с чуть меньшим энтузиазмом, но тоже без особой радости. Счастливым воссоединением эту встречу никак не назовёшь, но Альберт приехал и не воспоминаниям предаваться, а работать.

- Тело подготовлено и ждёт твоих распоряжений, - вступает Хайтауэр, чуть более примирительным тоном. Ему, как никому другому, известна скорость эскалации конфликтов Штайна-Розенфилда, ему, как никому другому, ясно, что любой негативный результат,выявленный при работе последнего, отрицательно скажется на репутации морга в целом и отбросит тень на каждого его конкретного эксперта. - Вещи можешь оставить в моём кабинете и тебя проводят. Хотя, ты, конечно, и сам знаешь, куда идти.

- Зачем ты с ним сюсюкаешься, Нэйт, - не унимается Штайн, чуть выступая вперёд, словно защищая невидимую честь сиэтловского городского мора, которая вот-вот окажется поруганной. - Отчёт по делу этого неудавшегося Санты составлен безупречно. Все нужные тесты проведены...

- Вот именно, что безупречно, Рон, - спокойно, но чуть угрожающе перебивает его Альберт. Он говорит на полтона тише, но от звука его голоса и вызываемых им воспоминаний буквально замирает весь холл. - А мы оба с тобой прекрасно знаем, что безупречных отчётов, как и рекордно быстрых сорокаминутных вскрытий практически не бывает. Особенно у тебя, - он кивает подошедшему Нэйтану, доверяя тому самостоятельно укатить свой чемодан на хранение в кабинет. А потом делает шаг ближе к Штайну. - Я проверю и перепроверю всё. И если я найду что-нибудь. Хоть что-нибудь не то... Пеняй на себя.

Для полноты образа ему не хватало дойти непосредственно до Рональда и многозначительно ткнуть пальцем ему в грудь. Но он мало того что не в настроении, так ещё и не хочет попусту тратить силы и самого себя на всякую ерунду - они ему ещё все пригодятся, учитывая, что вечером снова предстоит вернуться к Куперу.

А пока впереди повторное вскрытие, повторное изъятие образцов и их переосмысление - полный стандартный плюс расширенный спектры исследований при расследовании убийства. И ещё немного сверху - те тесты, что не описаны (пока?) ни в одной методике, не перечислены ни в одной научной работе, строго говоря, у них даже названия нет. Все они экспериментальные и расположены где-то на стыке науки, интуиции и так любимой Гордоном с Купером метафизики, все они - результат работы с Голубой Розой.

Один из них Альберт разработал практически случайно как раз в этом феврале. Он ни с кем толком не поделился ни его наличием, ни его результатами, ни, разумеется, способом проведения, и не только потому что говорить о каком-либо проценте его эффективности пока было рано. Он не говорил, что взял у Дейла образец крови ещё до того, как отвёз его в больницу. Даже тогда, даже под весом произошедшего, с бессознательным Купером на едва держащих его руках он оставался прежде всего учёным. Его чемоданчик сгинул в огне, но часть рабочих материалов ещё оставалась распиханной по карманам пиджака и пальто и даже пережила схватку с чем-то в теле Купера. И именно это что-то заставило его тогда взять себя в руки, закатать брюнету перепачканный землёй и его, Розенфилда кровью рукав и взять пробу.

Он не мог оставить это так. Он был уверен, что если это что-то действительно было и сидело прямо в Дейле, оно просто обязано было оставить хоть какой-нибудь след. А он обязан был его найти любым возможным, а потом и невозможным способом.

И он нашёл.
После двенадцати часов беспрерывной работы, после всех перепробованных доступных методик, он курил на улице перед лабораторией, закрыв для хотя бы паруминутного отдыха покрасневшие воспалённые глаза, и идея родилась сама. Словно соткалась перед его ментальным взором из  завихрений табачного дыма в облаке пара от его же дыхания.

У себя Альберт тоже взял образец, но уже в больнице, потому что второго набора для забора крови у него с собой уже не было. Его результат был хуже уже потому что его взаимодействие с этим не было непосредственным, и препараты, которыми его напичкали, чтобы исключить какие-либо последствия от контакта с дикой природой - он же был весь исцарапан совами - явно нанесли образцу урон.

Но даже у себя, пусть и в малых, едва различимых дозах, он нашёл нечто невероятное, почти дикое.
В их с Купером крови он тогда нашёл хвойную пыльцу.

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-23 15:29:42)

+1

48

Love is punctuated all wrong,
changes tenses abruptly,
relies heavily
on the first person,
can be redundant,
awkward,
full of unnecessary repetition.
+++
Every word is compounded.
Every phrase, transitional.

+++
bluedoom // I was thinking about us


Осталось всего пять дней.

И Дейл вновь застывает с чуть приоткрытым ртом, чувствуя, насколько сейчас эта фраза звучит зловеще во всей этой не то, чтобы очень уж радостной атмосфере.
Сейчас он изо всех сил хочет придерживаться более рациональной стороны и не впадать в крайности, даже несмотря на то, что слова Джеффриса все так же назойливо крутятся у него голове, как заевшая пластинка.
А, с другой стороны, может быть, он действительно только надумывает? В конце концов, окажись Дейл сам сейчас на месте мистера Крингла, для него бы тоже Рождество оказалось под угрозой, и, будь он действительно невиновен, то тоже бы считал, что сейчас он должен быть совершенно не здесь.

Купер поджимает губы и коротко прочищает горло, ерзая на стуле.
Ранее он успел услышать от детектива теорию о том, что «этот  Санта недоделанный» специально строит из себя какого-то умалишенного, чтобы в итоге отделаться заключением в психиатрической лечебнице. Перспективка, конечно, так себе, но по сравнению с путевкой в один конец на электрический стул гораздо более приемлемая.
С несколько секунд Дейл внимательно смотрит на мистера Крингла, пытаясь в этих чертах лица увидеть хоть какой-нибудь намек на излишнюю неадекватность, но тот словно бы читает его мысли, тут же реагируя на это:

– Вы считаете меня сумасшедшим, да?
– Знаете, мистер Крингл, – начинает Купер, протягивая руку к диктофону и устанавливая его более надежно, – нет. Тем более, как я вижу, по результатам психиатрической экспертизы вас признали полностью вменяемым.
– Чтобы я – и убил кого-то? Да совершенно немыслимо, – с явными оттенками возмущения в голосе фыркает Крингл. – Да, я знал о том, что этот парень любит приторговывать откровенно некачественными игрушками – вы бы видели этот кошмар! Конечно, я признаю, что наши взгляды тут кардинально расходились, но чтобы вот так все разрешить? Да никогда в жизни! Тем более, что дети в любом случае получат свои подарки – и те будут самого наивысшего качества. Конечно, я бы его потом наказал, но чисто символически, знаете, – чуть понизив голос, продолжает Крингл, подавшись чуть ближе. – Максимум – горстка угольков, по старинке…

– Вот про наказания лучше не стоит, мистер Крингл, – на этом моменте его тут же перебивает Купер, не заостряя пока внимание на фразе про угольки, и глядит на мужчину таким же долгим и пытливым взглядом, прежде чем задать очередной вопрос. А меж тем перед глазами само по себе возникает лицо Альберта, с выражением на нем полнейшего скепсиса. Дейлу даже кажется на мгновение, что он слышит его усталый и раздраженный вздох где-то позади.
– Мистер Крингл, вы ведь уже, наверняка, знаете, что все улики – как прямые, так и косвенные указывают на вас… Если вы так яростно утверждаете, что не приложили руку к этому убийству, то ваши возможные недоброжелатели постарались на славу, – задумчиво произносит Купер, не отводя взгляда, а затем добавляет после короткой паузы: – Может, у вас есть какие-нибудь предположения насчет того, кто мог бы вас так подставить – если таковой умысел вообще имел место?

– Дейл, кому, как ни тебе, знать, что зло порой может принимать самые разнообразные формы, – вдруг с совершенно другой интонацией в голосе, чем до этого, отвечает Крингл – вся взвинченность и все возмущение будто бы разом куда-то испарились, а лицо приобрело более мягкое выражение.

Купер – уже в который раз за все это время – вновь замирает, оглушенный внезапным поворотом разговора. Крингл вдруг говорит с ним так, будто бы знаком с ним очень давно – как минимум с самого детства. Эта внезапная смена интонаций вдруг разом сбивает с толку, и Дейл изо всех сил пытается вытянуть на свет божий свою же собственную рациональность, которая вот-вот рискует затеряться в круговерти из эмоций и предположений совершенно фантастического характера.
Он вдруг понимает, что ему не хватает Альберта, который бы сейчас смог на раз-два привести их всех в чувства.
Или бы не смог – вдруг его бы тоже сбило с толку вот это вот все?

– Так или иначе, мистер Крингл, но в данном случае форма была вполне конкретная и способная убить взрослого человека, – произносит Купер, а спустя пару секунд добавляет, внимательно глядя на мужчину: – Более того – если это зло не обладает какой-либо осязаемой оболочки, то оно все равно действовало человеческими руками, я более чем уверен – однако с этим в данный момент разбирается мой коллега. Но это еще нужно доказать, мистер Крингл... Пока что я бы вам посоветовал все-таки повспоминать, кому бы могло понадобиться вас так подставлять.

Дейл не понаслышке знает о том,
каким
может быть зло – он до сих пор помнит это мерзкое ощущение, которое и описать толком нельзя. Ощущение, когда внутрь тебя пробирается нечто до невозможности чужеродное – и оно оказывается настолько сильным, что в один момент перекраивает все под себя.

Мистер Крингл улыбается уголком губ – и улыбается вдруг так понимающе.
– Хорошо, агент Купер, я вас понял... Надеюсь, вам и вашему коллеге удастся во всем разобраться – а иначе Рождество действительно в большой опасности.

– Дайана, пока что по результатам допроса я не могу сказать что-то конкретное – могу лишь отметить, что это был один их самых странных допросов, которые мне когда-либо приходилось проводить. Когда ты услышишь запись, ты все поймешь – я лишь сожалею о том, что ты будешь лишена визуального сопровождения. Могу лишь сказать тебе, что мистер Крингл чертовски похож на Санта-Клауса – и это описание будет более чем исчерпывающим. Пока не могу утверждать со стопроцентной уверенностью, что мистер Крингл им же и является – во-первых, ты мне вряд ли поверишь, а во-вторых… Предстоит еще во многом разобраться.
Пока что направляюсь в отель – думаю, что Альберт прибудет туда много позже меня. Ты не хуже меня знаешь, насколько серьезно он подходит к своей работе, а в этом деле на данный момент куда больше вопросов, чем каких бы то ни было осмысленных ответов.


До отеля Купер добирается еще только спустя час после проведения допроса – судя по всему, детектив до конца был уверен в том, что приезд агента ФБР был не более чем обычной формальностью, и после можно будет спокойно закрыть дело и сложить его на полочку, тем самым пополняя статистику успешно раскрытых дел.
Однако Дейлу даже не было особо жаль его разочаровывать. Только вот взгляд, почти прожигающий спину насквозь, чувствовался все то время, пока Купер шел к выходу из участка, предупредив незадолго до этого, что завтра явится сюда снова – да еще и не один.

Отель Travelodge Seattle находится в двадцати минутах от участка – добраться туда получается даже без пробок. С оформлением тоже не возникает проблем – от него в итоге требуется лишь показать документы и расписаться о получении ключей от номера. Там же на ресепшене Дейл лишний раз удостоверяется в том, что Альберт все еще не прибыл.

Странное дело – если до всего этого ему больше всего хотелось просто лечь и не двигаться, то сейчас всей усталости как ни бывало. Ее место заняла какая-то взвинченность и легкая степень возбуждения.
Дейл даже не успевает толком оценить обстановку номера – он только и делает, что раз за разом переслушивает запись допроса, словно пытаясь что-то для себя понять.
И потому он не сразу замечает дверь в глубине комнаты, возле окна.

– Дайана, небольшое наблюдение – там, где мы остановились, похоже, имеются смежные номера – по крайней мере, мне достался такой. Я думал, подобное нынче в отелях является  редкостью, – сжимая в ладони диктофон, бормочет Купер, попутно распутывая узел галстука и расстегивая две верхние пуговицы на рубашке. Галстук сразу же отправляется на вешалку, как и пиджак.

Отредактировано Dale Cooper (2018-01-24 11:25:20)

+1

49

The sun shines
And people forget
The spray flies as the speedboat glides
And people forget
Forget they're hiding
The girls smile
And people forget
The snow packs as the skier tracks
People forget
.
Forget they're hiding

the Who \ Eminence Front


Повторное вскрытие легче в том плане, что (предполагается) все необходимые разрезы и надрезы уже сделали до тебя и осталось только избавиться от швов.
Повторное вскрытие сложнее в том плане, что альтернативно одарённые коллеги в трудовом порыве могли испортить или вообще уничтожить что-то важное, что-то существенное.

Альберт Розенфилд ненавидит повторные вскрытия. Альберт Розенфилд в них специалист.

Ему никто не ассистирует, никто не лезет под руку. Каждый из присутствующих сейчас в морге коронеров в курсе, чем подобное может быть чревато. Каждый в тайне - или не очень в случае со Штайном - надеется, что на этот раз удача или благосклонность вселенной изменят Розенфилду, и он облажается. Ну, или хотя бы просто ничего нового и интересного не найдёт.

Альберт не торопится из привычки к дотошности, из упрямства и из желания разобраться. Чтобы потом, когда кто-нибудь подойдёт к нему с комментариями про "дело Санты", ему было чем отвечать. Или не было. На втором часу работы ему снова начинают мерещиться рождественские бубенчики, легонько позвякивающие разве что не над самым ухом через равные интервалы. Сначала он хмурится и зачем-то осуждающе смотрит на тело Патрика Хабстера, словно бы этот звук издаёт он. Через полчаса изначально лёгкий перезвон становится слишком навязчивым и продолжается он до тех пор, пока Розенфилд не вваливается в соседнюю лабораторию и не хватает Рональда за руку при очередной попытке включить магнитофон.

Забрав - во избежание - технику к себе, он избавляется от использованного не по назначению рождественского сборника. С собой он, разумеется, ничего не брал, но, Хайтауэр по запросу делится с ним своими записями Элвиса и the Who. После стакана кисловатого кофе из автомата и пятой сигареты, Альберт сдаётся и достаёт из чемоданчика баночку аспирина. Высыпав пару таблеток в ладонь, он глотает их не считая. К этому моменту он уже научился аспирин не запивать.
Когда таблетки всё же начинают действовать, на какое-то время мир становится чуточку понятнее.



В отель он попадает уже только ближе к десяти. Снег перестал валить, а ветер подуспокоился, и Сиэтл, укрытый пушистой белой шубой и освещённый россыпью уличных огней, ощущался почти уютным. Словно и не было никаких восьми лет отсутствия, словно бы он не жил всё это время совершенно в другом городе на другом конце страны. Глобально не изменилось ничего - Башня всё так же возвышалась на своём законном месте, переливаясь рождественской подсветкой, знакомые Розенфилду магазинчики зазывали посетителей, в воздухе витал, оседая горчинкой на языке, солоноватый аромат океана. Это и та самая упомянутая сегодня Дейлом в самолёте ностальгия и нет - потому что Альберту одинаково комфортно в любом городе, просто этот он знает лучше, здесь он видел больше. Здесь прошёл основной этап его формирования как личности, здесь он обретал, терял и учился, здесь он становился собой, и часть улиц, часть запахов, цветов, направлений и маршрутов хранят эти воспоминания гораздо лучше него самого.

Через весь Фёрст Хилл он идёт пешком. Проветривает тяжёлую голову и собирается с мыслями.
Сейчас он даже не пытается самостоятельно переварить всё, что ему удалось найти, о чём удалось подумать. В какой-то момент он просто абстрагировался от собственных находок и пытливо глядящих на него результатов масс-спектрометрии, принимая их как данность и объективно описывая в черновом варианте рапорта, как и должен делать любой профессиональный учёный, любой профессиональный эксперт-криминалист. Улики не врут. Люди ошибаются, принимают желаемое за действительное,  неверно берут образцы, портят их, нажимают не те кнопки и неправильно интерпретируют результаты. Что угодно. Но улики не врут.

На пересечении Пайн и 7-ой Розенфилд заходит в знакомый китайский ресторанчик и берёт им с Дейлом еду на вынос. Он отчего-то абсолютно уверен, что его коллега не догадался озаботиться такой банальностью, как ужин, а Travelodge хоть и является одним из самых популярных отелей для туристов, обслуживания номеров там нет. Туда же он заказывает такси, а в процессе его ожидания поддаётся неясному порыву и берёт пива. Это всё-таки субботний вечер, как никак.

Никаких свиданий, никакой романтики - разве может о неё идти речь в подобных условиях. Просто двое коллег после тяжёлого дня.

На самом деле, со всей этой ерундой, с которой он возился большую часть времени, ему бы больше подошли пара стаканов джина, а вовсе не вездесущий, набивший оскомину Bud, но выбирать не приходится. Джин он, возможно, мог бы позволить себе дома, но никак не в отеле Сиэтла с Купером на пару.





Спейс-Нидл находится от отеля всего в трёх кварталах. Её прекрасно видно из окна такси и ещё лучше с улицы.
Альберт замирает на мгновение, зачарованный её плавными изгибами и убегающей высоко вверх, к самому небу "Иглой". Почему-то именно и только Башня вызывает в нём какие-то чувства и то самое ощущение возвращения домой, а не пребывание в городе и даже не перспектива оказаться в родных стенах. Наверное, это личное - во всех остальных случаях, во всех остальных местах всегда были люди, на Башню же он чаще всего ходил один.

По пути в номер он собирается разложить вещи и потом, может, постучаться к Дейлу и предложить перекусить, пока он будет делать своеобразный доклад, потому что к этому времени разделять эти два занятия уже нецелесообразно. Впрочем, если Купер захочет, он может воспользоваться любым другим сервисом. Войдя же в номер и избавившись сначала от пальто, а потом и пиджака, он замечает ещё одну дверь, явно ведущую не в ванную. Смежные номера. Удобная в целом, но очень необязательная вещь, конечно же.

Он вздыхает, вспоминая многозначительную ухмылку Джеффриса и его комментарии, стягивает с шеи галстук и отправляет его в свободный полёт на кровать, двигаясь прямиком к этой самой лишней двери. Открыв свою и коротко постучав во вторую, он на мгновение задумывается, а что если комната Купера всё же с другой стороны и дверь ему сейчас откроет кто-то незнакомый, или никто не откроет вообще? Но после короткой заминки ручка всё же поворачивается, и за деревянной поверхностью возникает чуть удивлённое лицо Бойскаута.

Альберт запинается на собственной уже заготовленной и практически пару раз отрепетированной речи, потому что слегка растрёпанный и встревоженный Дейл с несколькими расстёгнутыми пуговицами рубашки просто нечеловечески красив. И хрупок. Патанатому даже иногда кажется, что он попросту не может быть настоящим, реальным, что он просто морок. Неуложенные волосы, рассыпающиеся по бледному лбу, вызывают яркие ассоциации с поездкой в Бэдлэндс. Лето, дорога, улыбающийся Дейл в качестве его штурмана, аромат кофе и бекона, бесчисленные пироги и захолустные заправочные станции, а потом суматошная ночь с кошмарами и приступом астмы.

Тогда он разве что не впервые ощутил подобие не вполне известного ему ранее чувства - надежды. Даже не на то, что между ним и Купером что-то могло бы однажды быть, нет. Скорее на то, что у него могли бы быть шансы встретить кого-то в принципе. Что для него у вселенной есть хоть что-то, пусть даже не кто-то. Но эта надежда развеялась очень быстро, стоило им только вернуться обратно в Филадельфию и разойтись по своим обычным местам и делам.

Кажется, в один день это для него слишком много сентиментальности, слишком много эмоций и мыслей того порядка, который Розенфилд обычно себе не позволял вообще, не то что в таких количествах. Он хмурится и прочищает горло.

- Я взял китайскую на вынос и пару бутылок пива - сегодня чёртов выходной, - чуть хрипловато всё же заговаривает он, стараясь смотреть прямо на брюнета. - Если голоден, можем поужинать, пока я расскажу, что нашёл. У тебя или у меня?

Часть Альберта всё же бессмысленно надеется, что Купер ненароком оставил дома свой чёртов гель.

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-24 15:48:31)

+1

50

It's always around me, all this noise
But not really as loud as the voice saying
Let it happen, let it happen
(It's gonna feel so good)
Just let it happen, let it happen
+++
All this running around
Trying to cover my shadow
An ocean growing inside
Now all the others seem shallow
All this running around
Bearing down on my shoulders
I can hear an alarm
Must be morning

+++
Tame Impala // Let It Happen


Если есть дверь, то в нее когда-нибудь кто-нибудь да постучится.

И спустя минут десять после того, как Дейл успевает немного разобрать собственные вещи, тишину вдруг разрывает стук в дверь, ведущую в ту самую смежную комнату.
На секунду Купер вдруг задумывается о том, кто это может быть и стоит ли вообще открывать – а потом здравый смысл все же берет верх. Кто еще может стучать в дверь, если не Альберт, у которого с вероятностью в сто процентов забронирован номер по соседству. Хоть предрождественский период это в принципе довольно жаркий сезон, и найти в такое время года свободный номер не по космической цене это то еще испытание – но в способностях Филлипа по этой части можно не сомневаться.

И потому после секундного замешательства Дейл все-таки решается открыть дверь, отчасти все же опасаясь увидеть за ней кого-то постороннего.
У Купера в принципе имеется какой-то до невероятия необъяснимый страх – каждый раз, когда он заселяется в номер отеля, ему все время кажется, что вот-вот туда войдут настоящие его постояльцы – и тогда все в конечном итоге выльется в весьма неловкую ситуацию с последующим скандалом и разбирательствами с администрацией.
Не стоит уточнять, что такого с Дейлом никогда не случалось – и он в принципе не имеет понятия, почему подобные опасения каждый раз зудят у него в голове. А в данном случае страх априори абсолютно не оправдан – хотя бы потому, что настоящие постояльцы вряд ли бы стали стучаться в дверь своего собственного номера. А, тем более, в смежную дверь.

– Привет, Альберт, – с улыбкой выпаливает Купер, глядя на Розенфилда и тут же почему-то отмечая отсутствие на нем галстука.
Все-таки, странная штука – сегодня он уже имел возможность наблюдать Альберта как и в максимально неформальном облачение, так и вообще без верха, но видеть его без галстука все равно непривычно. К третьей секунде Дейл понимает, что засматривается, должно быть, неприлично долго.
А еще то, что последнюю фразу вполне себе можно трактовать совершенно иначе, если использовать ту в другом контексте и при других обстоятельствах.

– На самом деле, я думаю, нет никакой разницы – так что давай у меня, – произносит Купер, отступая в сторону, чтобы пропустить Розенфилда, а затем, окинув номер взглядом, решает для большего удобства подвинуть стоящее у окна кресло к письменному столу у стены, на котором пока что сиротливо расположился телефон. Сейчас тот вполне себе сойдет за обеденный стол.
– По правде говоря, Альберт, я начисто забыл про то, что надо бы и поесть – а то, что в самолете раздавали под видом еды, вряд ли можно считать за полноценный прием пищи. Так что, спасибо тебе. И следующий ужин за мной! – добавляет Дейл, подхватывая с тумбочки диктофон – а затем вдруг замирает, зацепившись взглядом за вид за окном.

За разбором багажа он сперва не заметил, слишком занятый собственными мыслями и надиктовыванием их на пленку, а сейчас это в прямом смысле захватывает все го внимание –

вид на Спейс-Нидл, открывающийся из окна его номера – кажется, что та настолько близко, что до нее можно дотянуться рукой. Переливающаяся рождественской подсветкой, сейчас она кажется какой-то по-особому завораживающей. Сейчас, когда они уже никуда особо не спешат и не наблюдают за стремительным движением города из окна такси, башня производит куда большее впечатление.
Дейлу кажется, что главный символ Сиэтла как будто бы является безмолвным участником всех событий, константой, которая словно бессменный страж наблюдает за городом днем и каждый вечер переливается огоньками.
Хотя, почему как будто?

– Все-таки Спейс-Нидл удивительно красива, – произносит вполголоса Купер, словно зачарованный этим зрелищем. – Особенно по вечерам.
А затем, обратив свой взгляд в сторону Альберта, который уже раскладывает на столе еду и приборы, коротко улыбается, прежде чем присоединиться к нему, усаживаясь на стул.

– У меня тоже есть кое-что… Я записал весь допрос, – произносит Дейл, отложив пока диктофон на стол. – Не сказал бы, что он очень уж информативен по части каких-то деталей, но, по крайней мере, создает впечатление, скажем так. Я думаю, тебе стоит это именно услышать на пленке, а не от меня лично – а еще лучше, на самом деле, увидеть собственными глазами, – пространно добавляет Купер, беря со стола палочки для еды и разрывая бумажную упаковку. – Ну и, как ожидалось, местный детектив не был особо счастлив от перспективы привлекать агентов ФБР в это расследование. В какой-то степени его можно понять, но… – многозначительно замолчав остаток фразы, Дейл затем глядит на Розенфилда с улыбкой: – И, как видишь, я не заблудился в незнакомом городе, так что, надеюсь, мне удалось хоть немного тебя удивить.

Отредактировано Dale Cooper (2018-01-25 00:39:51)

0

51

I run the stairs away
And walk into the night-time
The sadness flows like water
And washes down the heartache

Moby \ Harbour



Тысяча и один способ сказать "Люблю", не произнося это вслух и даже не отдавая себе в этом отчёт.
Забрать полубессознательного с вечеринки. Не бросить на произвол безучастного таксиста. Уложить спать и накрыть пледом. Одеть с иголочки, отдавая свою новую и далеко не самую дешёвую рубашку, даже не моргнув глазом. Взять запасные перчатки. Озаботиться ужином.

Розенфилд никогда не задумывался о том, на сколько сильно выдаёт истинные оттенки своего отношения этим поведением. Для него подобные вещи в общем и целом, пожалуй, норма. Он бы сделал всё то же самое и для Честера, и в конечном итоге даже для Филлипа с Гордоном. Кроме, может быть, части с костюмом и перчатками. В их случае это было бы странно, да и комплекцией они, пожалуй, не сошлись бы даже с Четом. Максимум, чем они могли взаимозаменяемо делиться, это футболки. И то дезмондовские смотрелись на Альберте несколько мешковато.

Купер - другое дело совершенно.
Он его слабое место, трещина в его броне, изъян в чётко выстроенной картине мира и подходе к ведению дел.
Купер делает его мягким, потенциально готовым на какие-то уступки, заботливым и сентиментальным, хоть и не ослепляя до конца. Он делает его уязвимым против собственного желания и воли. Вносит хаос в его привычный мир, даже не замечая этого.

Наверное, отчасти всё их взаимодействие - язык у Альберта как-то уже не поворачивается назвать это дружбой - похоже на танец мотылька с пламенем, но что-то с этим сделать у него нет ни сил, ни, как утверждает Фил, возможности. Поэтому они всё же сейчас здесь, в Сиэтле, в номере гостиницы Travelodge почти у самого подножия одного из самых главных зданий в его жизни собираются разделить ужин и частично заботы прошедшей порознь части дня. Это всё какое-то запредельное, похожее на сон и его особенно сейчас, на почти семнадцатом часу бодрствования воспринимать серьёзно очень тяжело.

А вот Дейл говорит о Башне, и Розенфилд только неопределённо хмыкает в ответ, не подтверждая однозначно, но и не отрицая брошенной коллегой фразы. Он не оборачивается к окну и после усаживается в подставленное кресло так, чтобы быть к Игле спиной. На самом деле он бы скорее предпочёл сейчас оказаться там, на смотровой площадке. Слушать ветер, завывающий меж перил, и разглядывать россыпи городских огней в этой своеобразной изолированности от всего остального мира. Сидеть рядом с Дейлом не то чтобы плохо, но он отчего-то напоминает Альберту, как все мальчишки его района в детстве, включая его самого, мечтали сделать предложение своим будущим жёнам именно в ресторане под смотровой площадкой. Потом он вырос и уже с Келли у него всё пошло не так, и через месяц после начала неудачной попытки завести отношения он понял, в чём дело. С тех пор прошло очень и очень много лет, но ему до сих пор стыдно.

Так что судмедэксперт не смотрит сейчас на Башню, раскладывая на столе еду и палочки с салфетками. Во времена своей своеобразной байкерской карьеры он вполне научился открывать пиво зубами и даже глазом, но сейчас каждый из этих способов смотрится странным, да и практики у него, пожалуй, не было последние несколько приличных лет. Красоваться перед Купером или шокировать его у него тоже задачи нет, так что Альберт отдаёт предпочтение классике и открывает пиво местной отельной открывалкой, приложенной к небольшой бутылке минералки, сиротливо стоящей на отставленном Дейлом подносе.

По сути своей Bud даже не пиво - одно название. Но для того, чтобы снять самую грань, самую верхушку накапливающегося стресса, его должно вполне хватить. У них нет цели ни напиться, ни хорошо провести время, и всё же некоторую степень рекреации они должны себе позволить хотя бы ради эффективности расследования.

- Ты уверен, что мне необходимо слушать это всё? - тихонько интересуется Розенфилд, отрешённо ковыряя своими палочками в картонной коробке с щедро залитой соусом лапшой.

Есть хочется, пожалуй, неимоверно - после дня, наполненного только сигаретами, обезболивающим и кофе - но он не позволяет себе торопиться. Ужинать вот так с Дейлом приятно и странно - по витающему в воздухе ощущению почти можно подумать, что между вылазкой в национальный парк с целью поймать древний призрак, за которым тянется уже целая серия убийств, и этим вот вечером прошло всего ничего. Будто ничего не изменилось, будто не было никакой Кэролайн, никакого Уиндома, ничьих смертей. Будто бы Купер не обманывал его, а Альберт не переступал черту в попытке их спасти. Патанатом многое бы отдал за то, чтобы так и было.

- Из нас двоих следствие ведёшь ты, я лишь ассистирую, - он всё же подцепляет кусок мяса и осторожно отправляет в рот, стараясь не заляпать рубашку. - Логичнее будет, если я отчитаюсь, а ты уже сделаешь выводы. Разве что... - Альберт тянется за своей бутылкой пива и собирается уже сделать глоток, как вдруг останавливается, а затем, после секундной заминки молча чокается горлышком о бутылку Дейла и только после этого отпивает пива. Если уж слушать записи Купера, то сначала следует принять "допинг". - Разве что ты настаиваешь и тебе нужен условный взгляд со стороны.

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-25 13:15:06)

+1

52

I was trying to resolve and I'm waiting
It felt natural
Oh I was hoping it would come out right
Who was I kidding
+++
Push the button and start counting down
Oh, time is crawling to the moment
Beyond which
I can choose
I can fall
I can lose
Control

I concur with the doubt
But I can't turn back round
And they trip
What's beyond
But time is rolling on

+++
Tame Impala // Taxi's Here


В какой бы части США вы бы ни оказались, в какой бы город ни занесла вас нелегкая – китайская еда в традиционных картонных коробочках навынос это то, что в любом случае останется низменным, куда бы вы ни попали. Некая константа, которая помогает примириться с непривычной обстановкой и окружающей реальностью. Что-то уже настолько затертое и знакомое, что сразу же начинаешь чувствовать себя, как дома – пусть даже это и китайская еда, а не традиционная американская.
И поэтому на мгновение Дейлу вдруг кажется, будто они с Альбертом вовсе не в Сиэтле, а все так же в Филадельфии, в Бюро – им пришлось задержаться после официального окончания рабочего дня, и они решили по-быстрому поужинать едой навынос – через квартал от них как раз есть китайский ресторанчик, где готовят самую лучшую курицу в кисло-сладком соусе, которую Дейлу когда-либо приходилось пробовать.
Жаль, что на самом деле они так никогда не делали.

Они в принципе много чего не делали именно вместе – в памяти только поездка в Бэдлэндс, которая сейчас кажется отрывком какой-то совершенно другой жизни. Бесчисленные развязки дорог, палящее солнце почти все время, споры о том, кому вести машину, потому что Альберт слишком упрям и слишком уверен в том, что его концентрации и выносливости хватит на шестерых; завтраки в придорожных кафе, а потом необъятные прерии, остроконечные скалы и вершины, а над ними – бескрайнее небо, с таки яркими звездами, которых он не видел никогда в своей жизни.

Дейлу хочется представлять, что они с Альбертом приехали в Сиэтл не по делу, а просто так.
Ему хочется облазить с ним каждый уголок и переулок, сходить в нашумевший Старбакс и убедиться лишний раз в том, что качество кофе там слишком уж переоценено, но пончики все-таки отменные.
Куперу хочется оказаться с Розенфилдом на смотровой площадке Спейс-Нидл – именно в вечерний час, когда город сам выглядит как рождественская гирлянда, переливающийся огоньками.

Ему хочется, чтобы эта недосказанность между ними однажды сошла на нет.
Дейлу вдруг кажется, что если она не исчезнет до Рождества – или хотя бы до Нового года – то она не исчезнет никогда.
Он бросает короткий взгляд в сторону Спейс-Нидл, виднеющейся в окне – и словно заключает с ней негласный договор.

Купер только сейчас осознает, насколько сильно проголодался – все это время чувство голода маячило где-то на задворках, никак не давая о себе знать, а теперь у него едва ли не живот урчит только от вида еды – хоть это и обычная лапша с курицей.
На мгновение воспоминания о прошлом разе, когда он принимал алкоголь (а было это совсем недавно – вот только вчера, хоть и это «вчера» и кажется сейчас каким-то невозможно далеким), заставляют его задуматься о том, а стоит ли вообще сейчас пить пиво. Но, с другой стороны, это ведь всего лишь одна бутылка, да и не на голодный желудок. В любом случае, ничего катастрофического точно не случится.

– По правде говоря, да, Альберт, – осторожно начинает Дейл, делая глоток пива, улыбаясь уголком губ на это чоканье. – Потому что у меня есть некоторые опасения думать, что Филлип все-таки был прав, когда говорил о том, что этот подозреваемый может действительно оказаться Сантой, – говоря это, Купер слишком долго ковыряется в своей коробочке с лапшой, будто бы инстинктивно пытаясь зарыться в нее с головой, но он буквально чувствует этот взгляд Альберта на себе. Взгляд, который говорит лучше всяких слов и выражает вполне себе определенные эмоции – однако описать его словами довольно проблематично.

Купер помнит, как Альберт еще утром отреагировал на рассказ Джеффриса – и потому он опасается, что вновь наступил на мину.
Спустя пару секунд Дейл все-таки поднимает глаза на Розенфилда, попутно отправляя в рот кусочек курицы, а затем добавляет прежде, чем тот успевает хоть что-то на это ответить:
Нет, Альберт, олененок Рудольф и компания эльфов не выступали в качестве свидетелей, но если бы ты увидел его, то ты бы тоже наверняка стал подозревать что-то похожее. Благо, что имеется запись разговора, которая тоже наводит на определенные мысли. А возможно, что все как раз наоборот – и именно поэтому мне нужно твое экспертное мнение. Однако я согласен с тем, чтобы отдать тебе право начать первым.

+1

53

We all try hard to live our lives in harmony
For fear of falling swiftly overboard
But life is both a major and minor key
Just open up the chord

Travis \ Side


Наука и Вера - два основополагающих аспекта человеческого существования, вечно находящиеся в противодействии, вечно противопоставляемые друг другу, вечно враждующие и проливающие кровь. Принято считать - что характерно, особенно в среде приверженцев последней - что Наука по определению отрицает наличия Веры, что они несовместимы, взаимоисключающи. Что Наука не способна дополнить Веру, осознать и поддержать, поскольку суть её заключается во многом в бездоказательности, и фактическое подтверждение только нанесёт ей урон. По иронии, именно в этом и заключается вся суть конфликта - одни бросают вызов, другие со всем рвением пытаются его принять.

Годами учёные бьются над воскрешением Христа, над "благодатным огнём", над исцелениями и мироточащими иконами, над явлениями духов и призраков, фотографиями фей, бигфутов и НЛО. Одни всеми силами стараются опровергнуть даже теоретическую возможность чего-то подобного, другие - наоборот маниакально ищут подтверждения.

Альберт Розенфилд находится где-то посередине. Он учёный и реалист до мозга костей, он привык работать с фактами. В части медицины именно этому учили его его профессора и отец, по части всего остального - так завещала Криминалистика. Альберт не был судмедэкспертом в чистом виде и свою репутацию гения криминалистики заслужил вовсе не за красивые глаза и не за умение качественно оскорбить и унизить любого оппонента. Его мир был строго каталогизирован и описан, именно благодаря этому он помог распутать и закрыть столько дел. В его задачу и входило придерживаться фактов, собирать и складывать их правильно, интерпретировать их верно. Его целью никогда не было доказать, что, скажем, НЛО это выдумка, а фей не существует. Так и здесь.

Он фыркает при упоминании оленёнка Рудольфа - хорошее замечание. Похоже, Купер так долго с ним общался, что почти привык к его своеобразному чувству юмора и уже практически высмеивал себя сам. Это занятно.

- С каких пор я стал экспертом по Санта-Клаусам? - спрашивает Розенфилд, чуть склонившись над своей коробочкой, чтобы лапша не выскользнула и не мазнула брюки, а потому глядя на Дейла чуть исподлобья. - Если ты хочешь понять, не дурит ли он тебе голову, пытаясь выйти сухим из воды, то я бы сказал однозначное "да". Но это не моя специализация. Из нас двоих степень по психологии как раз у тебя. И потом.. Гордон не стал бы заморачиваться и совать голову в юрисдикционную петлю из-за обычного психа.

Он сам не особо верит в то, что это говорит. И радости ему это никакой не приносит, но, как уже было сказано выше, - Альберт привык опираться на факты. И те, что он собрал сегодня в лаборатории главного судмедэксперта округа Кинг, совершенно не помогали его природной рациональности. Потому что складывались они в какую-то совершеннейшую чушь.

С несколько минут патанатом просто молча ест, выбирая, с чего начать и как именно лучше стоит озвучить свои находки. С каменным лицом и без выводов, наверное. Потому что иначе он бы и сам себя засмеял. Разумеется, вряд ли Купер будет смеяться - он как раз-таки принадлежит к касте людей, которые моментально поверят в любую чушь, которую озвучит Альберт, это ему и не нравится. Дейла может быть слишком легко обмануть, впечатлить, сбить с толку. Он вздыхает и делает ещё глоток пива.

- Я всё проверил и перепроверил, несколько раз, - начинает он наконец, отставив бутылку на стол и сосредоточившись на еде, чтобы не было необходимости смотреть Дейлу в глаза. - Отчёт Штайна корректен только в общих чертах, он явно не старался и не искал подвоха, отсюда и такое быстрое вскрытие, пусть и сделано оно "по учебнику".  Итак, убит Патрик Хабстер колотым ударом в сердце. Удар сильный, точный. Пришёлся идеально между рёбрами, пробил левое лёгкое и правый желудочек. Частично пострадал трёхстворчатый клапан, как если бы рука убийцы дёрнулась на выходе. Возможно, он прокрутил орудие в ране. И вот тут самое начинается интересное. Орудие убийства у Штайна описано как "нож для колки льда" - в принципе я согласен. Длина и толщина штыря в общем и целом совпадают и подходят, но я не нашёл в ране следов металла. - Розенфилд вздыхает и всё-таки смотрит на Купера, словно бы ожидая какой-то реакции. - Зато я нашёл глюкозу, сахарозу, сапонины, бета каротин, аскорбиновую кислоту, кальций и мятную камфору. Учитывая то, что рёбра не задеты, я не могу однозначно идентифицировать орудие убийства, возможно, это действительно был нож для колки льда, но я бы остановился на описании - нечто длинное, тонкое, с предположительно заострённым концом. И, судя по всему, испачканное в чём-то сладком.

Хабстера нашли на складе его же магазина, вряд ли он был убит чем-то, что попалось под руку. Скорее всего, убийца - кем бы именно тот ни был - принёс орудие с собой. Как минимум это означало, что умысел у человека, совершившего этот поступок, изначально был вполне определённый.

- Но это ещё не всё, - помолчав с пару мгновений, продолжает Альберт ровным голосом, словно делая вид, что всё нормально и ничего необычного в результатах его исследования нет. - Поскольку дело поручил нам Филлип и мы считаем его необычным, я расширил спектр исследований. На волосах и на одежде жертвы я нашёл следы солёной воды. Но не местной океанической и не морской. Состав и солёность характерны для некоторых участков Арктического океана. Либо брызги, либо перенос с одежды убийцы. Либо тот был мокрый, либо в снегу? Арктическом. Но и это не самое страшное, - судмедэксперт снова тянется за бутылкой пива, а откинувшись обратно на стул, отдаёт всё своё внимание разглядыванию горлышка. - Есть один тест, окторым я с недавних пор исследую кровь и ткани жертв во всех подобных... сомнительных случаях. Я придумал его сам, поэтому его научная валидность находится под большим вопросом и не менее сомнительна. В общем, я исследовал им эпидермис, дерму и гиподерму в районе ранения. И нашёл в их усниновую кислоту. Это вторичный метаболит, характерный для лишайниковых, если быть ещё более точным, для некоторых видов ягеля. Так вот, ягелем, Купер, питается долбанный северный олень.

На этот раз Розенфилд, видимо, замолкает насовсем, потому что выдав завершающую часть доклада, словно поставив окончательный диагноз то ли делу, то ли самому себе, он делает большой глоток пива. А затем ещё один, словно пытаясь проглотить горькую пилюлю или смыть гадкий привкус собственного вывода. Неужели чёртов Джеффрис прав?

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-27 23:18:35)

+1

54

Minds like a warzone
Two sides fight for control
Brain like a battlefield
Which side I'm on, I don't know
+++
The same scences play play play in my mind
I'm fed up of feeling this every night
Drift away way way but my thought are entwined
I'd love to go nowhere just for a while
Get good and nowhere just for a while

+++
Dexters // Can't Sleep


Все это действительно напоминает сейчас какую-то подставу – однако Купер тоже отказывается принимать версию о том, что Гордон мог подбросить им самое обычное дело, но выдать его как нечто загадочное и странное. Как и не мог так катастрофически ошибиться.
Их шеф, может, и отличается некоторой своеобразностью, но его совершенно точно нельзя назвать легкомысленным или некомпетентным.
И поэтому Дейл лишь молча кивает в ответ на слова Розенфилда, снова и снова прокручивая в голове этот чертовски странный разговор с мистером Кринглом.

Не могло же все так совпасть одно к одному? Купер хоть и верит в совпадения и мистические предопределения, но в данном случае даже ему немного трудно поверить в то, что все на самом деле так, каким кажется на первый взгляд.
Но не могли же ему запудрить мозги настолько, что он разом потерял всякую способность критически мыслить и адекватно оценивать ситуацию.

И именно поэтому нужно поставить эту запись Альберту – соглашается сам с собой Купер, делая глоток пива и отставляя пока на время коробочку с лапшой на стол.

Розенфилд докладывает все это таким бесстрастным голосом, что может показаться, будто он принимает все эти факты как нечто само собой разумеющееся. Первые пару секунд это действительно вызывает некий диссонанс – Дейл глядит на Розенфилда так, будто бы у него вдруг на лбу выросло третье ухо.
Но на самом деле Альберт лишь пытается максимально отстраниться от всего этого, отгородиться всеми мыслимыми и немыслимыми способами, чтобы не дать эмоциям взять верх и не начать критически оценивать все детали, которые сейчас выделяются как какие-нибудь пятна на солнце.

Купер не понаслышке знает, как порой Альберту бывает тяжело принять существование чего-то, выходящего за рамки голой науки и его собственного многолетнего опыта. Дейл иногда задумывается о том, насколько же разные у них подходы, какие же порой кардинально полярные методы восприятия реальности – но именно этим они друг друга и дополняют. Потому что их методы не нацелены на то, чтобы соперничать и противостоять друг другу – скорее, напротив. Одно не может существовать без другого, а иначе они натолкнутся на тупик и не смогу продвинуться дальше ни на сантиметр.
И именно поэтому Гордон однажды поставил их вместе, поначалу на пробу, чтобы понять, что именно из этого выйдет и стоит ли вообще игра свеч.
После их первого совместного дела прошло почти три года – и сейчас они сидят в номере сиэтловского отеля возле Спейс-Нидл и пытаются понять, является ли их подозреваемый настоящим Сантой.

В какой-то момент Дейл понимает, что откровенно заслушивается голосом Альберта – тот рассказывает все так слажено, будто бы до этого долгое время репетировал свою речь перед зеркалом – однако на перечислении следов, оставленных в ране, тут же хмурится, поджимая губы.
Дальше – больше, и понятнее не становится ни на йоту.
Скорее, наоборот.

Где-то секунд тридцать Купер сидит молча, уставившись куда-то в сторону – глядя мимо Альберта, мимо окна, мимо всего, пока в голове едва ли не скрипят шестеренки мыслей.
И когда он, наконец, решается заговорить, его голос звучит чуть приглушенно и задумчиво.

– На самом деле, Альберт, на первый взгляд создается ощущение, что все поразительно идеально складывается, – Дейл возвращает свое внимание, внимательно всматриваясь в лицо Розенфилда, и невольно повторяет его движение, откидываясь на спинку стула и делает глоток прежде, чем продолжить. – Все одно к одному, как кусочки паззла. И каким-то образом ягель в крови, и следы арктической воды… Что смущает особенно сильно, так это следы в ране. Состав более чем своеобразный. Я не уверен, что что-то подобное когда-либо попадалось нам… Что я хочу сказать, – вздохнув, продолжает Дейл, выпрямляясь на стуле и оставляя на стол бутылку пива, и берет диктофон, обращая серьезный взгляд на Розенфилда:
Альберт, сейчас мы с тобой наблюдаем либо вопиющую подтасовку улик и фактов, либо столь же вопиющее убийство, – Купер замолкает, опуская взгляд на диктофон в своей руке, а затем вновь поднимает глаза на Розенфилда. – Тем не менее, мой разум не может принять тот факт, что все настолько просто, и все улики нам вот так преподнесли на блюдечке. Ты знаешь, Альберт, насколько я привык опираться в таких делах на собственную интуицию и чутье, и почти всегда это направляло меня на правильный путь. И в данном случае я полагаю, что наш подозреваемый мистер Крис Крингл невиновен – кем бы он ни был на самом деле. Однако нужно все-таки расставить все точки над «i» – мне нужно твое экспертное мнение по этому поводу, и уже тогда я смогу сделать окончательный вывод.

Произнеся это, Дейл без лишних колебаний отматывает кассету в диктофоне до нужного места и включает запись.

+1

55

- Нет, Купер... - начинает было Альберт, чтобы вставить свой комментарий, но его коллега явно настроен заставить его прослушать свои записи, а потому не оставляет патанатому даже малейшего шанса, просто щёлкая кнопкой диктофона.

Вот именно что на интуицию и чутьё, - думает Розенфилд. - Быть может, если бы ты хоть раз опёрся ещё и на факты, мы бы не собрали своей головой всё это дерьмо.

Он вдруг понимает, что немного злится. Злится на Купера за всё то, через что он заставил их пройти, слепо идя вперёд наперевес с одной лишь своей интуицией - главное дойти, а на месте разберёмся. Злится за свой шрам, за сломанную скулу, за кошмары, за все ощущения и мысли, за то, что он отделён от всей этой братии Гордон-Джеффрис-Купер плотной стеной непонимания, за то, что он - всего лишь обычный адепт фактов, проклятый неведением реалист, над которым эта святая троица вполне может посмеиваться, а  потом использовать для своих нужд.

Впрочем, в его случае это не совсем злость, скорее приступ особо сильного раздражения, которое он практически тут же заедает очередной порцией уже почти остывшей лапши, совершенно не чувствуя её вкус. Сделав вид, что в коробке он вдруг обнаружил что-то крайне интересное, ну или как минимум особо сопротивляющийся палочкам кусок мяса, Альберт опускает глаза и сосредотачивается на конкретике - на голосе Купера и неизвестного ему человека на записи. Мне нужно твое экспертное мнение - так он сказал, а потому Альберт всё же прислушивается и лишь молча хмурится, заслышав в самых первых фразах словно бы обвинительно-заискивающие нотки. Он буквально нутром чувствует даже сейчас, как этот Крингл - кем бы он ни был - пытается забраться Дейлу в голову, а потом и под кожу, явно определив в нём человека, подверженного подобному влиянию. И хмурится ещё сильнее, когда Купер говорит "нет" и "поверить" - в этот момент он словно балансирует на тонкой грани между адекватной беспристрастностью и падением в бездну маниакальной уверенности в невиновности их подозреваемого и жажды это доказать.

Ему даже на пару секунд становится страшно, что Купером, их проницательным Купером, уже не только их потенциально лучшим агентом, но и надеждой Коула так легко манипулировать - достаточно нацепить белую бороду с очками и проникновенно заговорить. В эти короткие, но от того не менее мучительные несколько секунд он словно бы снова слышит горячечный бред Эрла - Он такой же, как все. Он вас не спасёт. - и чувствует, как холод ползёт вверх по его спине, несмотря на то, что в комнате у Дейла на самом деле разве что не жарко. Это - одна из причин, по которой Альберт не привык полагаться на так любимое Бойскаутом наитие. Слова Эрла и всё происходящее вызывают страх, опасно граничащий с парализующим ужасом, когда как рациональная, сознательная и разумная часть Розенфилда прекрасно знает, что никто не может никого спасти в одиночку. Если даже не принимать в расчёт то, что Купер не похож на Иисуса, даже тот один не справился и, если уж быть до конца честным, оглядываясь вокруг, в конечном счёте никого не спас.

И Филлип уже не единожды говорил Альберту то же самое - что бы ни должен был делать или сделать однажды Дейл, он не сможет сделать это один. Поэтому к нему приставлен он, поэтому Роза медленно, но верно ветвится, разрастается, набухает бутонами. Никто из них не может, не имеет права быть один. Кроме, может быть, самого Розенфилда - потому что это вполне объективно не его война. Его задача и смысл - стоять рядом, поддерживать и не давать Дейлу упасть.

Розенфилд хмурится сильнее, а потом и вовсе бросает короткий взгляд на брюнета, когда Крингл на записи заговаривает о формах зла. Кому как не тебе, но и Альберт прекрасно знает, что то может иметь формы абсолютно любые - в том числе и юных девушек, и безобидной на первый взгляд свечи, и непонятного, не до конца выжженного на обоях слова, и даже сов. Но самое страшное даже не это. Самое страшное, - думает Альберт, - то, что у зла может не быть формы совсем. То, что завладело телом Дейла тогда в феврале, не имело собственной формы, было без неё бессильно и слишком абстрактно и поэтому так отчаянно нуждалось в носителе.


После того как Дейл всё же остужает слегка пыл "Санты", как ни странно, и упоминанием его самого, они уже не обсуждают ничего такого, ничего нового - Дейл просто гоняет его взад-вперёд по уже пройденному, по уже известным и запротоколированным показаниям. Методично и дотошно. Обычная тактика, призванная помочь вспомнить детали тому, кто невиновен и запутать, сбив с току того, кто врёт. В какой-то момент Альберт понимает, что уже напрочь игнорирует ответы и замечания Крингла, сосредоточившись только на голосе Дейла, его интонациях и тембре. Понимает, что совершенно не против слушать этот голос часами, особенно перед сном. И тут же невольно задумывается о том, сколько раз и делала ли вообще так Дайана, бессменный и единственный хранитель всех его личных кассет, заметок и тайн. Чем он ещё делился со своим секретарём, обращаясь к ней по имени чуть ли не в каждом предложении? Он как-то попытался посчитать - на той однажды попавшей к нему в руки в результате небольшого заговора записи - и вышло, что за одну кассету Купер произносит имя Дайаны около тридцати раз. Было ли это завистью?

Розенфилд фыркает, поймав себя на неподобающих, лишних мыслях и, чуть наклонившись в сторону коллеги, просто отщёлкивает кнопку диктофона в его руках, прерывая запись. Вряд ли он дальше услышит что-нибудь новое. Скорее всего всё самое интересное и существенное уже прозвучало.

- Надо отдать ему должное, - наконец произносит Розенфилд, - даже пытаясь изобразить из себя Санту, этот... - он почти тут же осекается, едва не проронив случайно что-то вроде "урод", - хотя бы имеет совесть оставаться жутким.

Если не сказать зловещим. Да, именно как-то так он ощущается - источником опасности, а вовсе не добрым старцем, рассыпающим вокруг себя благоденствие и подарки. У Рождества и её основного символа богатое прошлое, достаточно спорное и неоднозначное в сути своей, если внимательно и глубоко вчитываться в мифы и легенды. Это только в последние несколько десятков лет Санта-Клаус румяно улыбается им с рекламных плакатов Coca-Cola, олицетворяя собой тепло праздника и уют, а в глубине веков фольклор всегда был куда суровее. Розенфилд чувствует в воздухе угрозу, хоть и не вполне уверен, от чего. Именно для этого у него есть голова на плечах - чтобы не впадать в панику по неясной причине, чтобы разобраться.

- Купер, я не знаю, что ты имеешь в виду, - судмедэксперт выпускает из рук диктофон и откидывается обратно на кресло. - У нас на руках определённо убийство, и давай не будем возвращаться к идеологическому спору относительно его классификации. У нас есть убийство. И нет никакой подтасовки фактов, - он чуть более резко, чем следовало, отставляет на стол почти пустую коробку из-под лапши. - Я там был. Я провёл вскрытие. Это мой тест. А ты даже не спросил, что он выявляет. - Альберт подавляет чуть было не проскочившую в последнюю фразу обиду и тяжёлый вздох, а потом тянется за второй бутылкой пива, потому что пошло оно всё. - Если бы я нашёл следы ягеля где угодно в другом месте, вывод был бы простой - убийца взаимодействует с северными оленями. Сейчас Рождество, и кто-нибудь особо одарённый мог притащить их для пущего эффекта в Сиэтл. Может, они в этом году есть в Зоопарке, но... - он мотает головой и резким движением руки отсекает малейшую попытку Купера вставить слово. - Усниновая кислота в его тканях, обнаруженная этом методом означает, что он контактировал с некоей сущностью, которая в свою очередь своей, - Альберт закрывает глаза и снова пытается максимально абстрагироваться от собственных слов и мыслей, - природой.. или происхождением.. или будь я проклят, если знаю, чем ассоциируется с этой сущностью. Арктическая вода  - или снег - и ягель с северными оленями. Чёрт возьми, Купер, если этот твой Крингл - действительно Санта-Клаус, выходит, что все мои, пусть и косвенные, а кое-где и совершенно неприобщаемые к делу улики говорят против него.

Он переводит дух и пока Дейл молчит, с характерным звуком откупоривает ещё один Bud - всего он взял про запас четыре бутылки.

- Поверить не могу, что после моей экспертизы в этот раз стало только хуже.

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-01-30 20:09:43)

+1

56

Coming from the cold
Buried under the heat
Lay you on the floor
Heavy like the forcement on earth
+++
Coming like a rose
Tell me like a beast
Hold me on the floor
Heavy like the forcement on earth

+++
RY X // Only


Последняя реплика Розенфилда заставляет Купера поднять на него тревожный взгляд – он не помнит, чтобы когда-либо еще Альберт говорил о результатах своей работы с нотками явного сожаления в голосе. С пару секунд Дейл смотрит на Розенфилда, а потом отрицательно качает головой, невольно подаваясь чуть вперед.

– Это не так, Альберт. Твоя экспертиза является обязательным и неотъемлемым этапом в проведении любого расследования – а если так подумать, то без этой экспертизы любое расследование в принципе бесполезно, – внимательно глядя на Розенфилда, произносит Купер. –Так что ты в корне не прав, говоря, что сделал только хуже. Ты сделал то, что должен был, и сделал это на высшем уровне – и намного лучше, чем местные эксперты. Как именно оперировать полученными фактами – это другой вопрос.

Купер понимает – их положение сейчас не очень-то и завидное. Конечно, не такое же, как в данный момент у мистера Крингла, но нечто около того.
С одной стороны – заверения Филлипа в том, что перед ними совершенно безвинный человек, несправедливо осужденный и, возможно, являющийся самым что ни на есть настоящим Сантой, хоть и в подобное пока что довольно-таки сложно поверить; и с другой – голые факты, которые очень проблематично оспорить, да Купер бы и не посмел, даже если бы обладал той же степенью компетенции, что и Розенфилд.

А, может…

Альберт, – медленно начинает Дейл, подняв глаза на Розенфилда – голос его в этот момент звучит как будто бы приглушенно и чуть тише, чем до этого, – ты думаешь, это действительно самое обычное дело, а Филлип и Гордон просто ошиблись?

Ведь есть такая вероятность, правда же?
Может, наступил тот самый момент, когда все они слишком сильно заигрались во все это и начали видеть мистику там, где этого вовсе нет? Быть может, все это и правда только лишь совпадения – и на самом деле нет никакого Санты и того, кто его подставил – а есть просто мистер Крингл, обычный человек и настоящий убийца, без какого-либо двойного дна?

Потому что у самого Купера нет ни малейшей причины не доверять Альберту и результатам вскрытия, которые он предоставил. Возможно, это единственное, во что он сейчас верит твердо и безоговорочно. Да и проблема вовсе не в этих результатах, а в самом восприятии этого дела в целом.
Быть может, они все – Гордон, Филлип и Дейл – просто сами себе запудрили мозги, выдавая желаемое за действительное; выдавая то, чего нет, за неопровержимый факт. А Розенфилд лишь сильнее открывает им на это глаза.

На мгновение Купер вдруг задумывается – раз зло способно иметь совершенно разные формы, так, может, мистером Кринглом что-то управляло?

Совсем как тогда, почти год назад, в старом заброшенном доме, от которого сейчас остался только пепел.

Дейл чувствует холодок, пробежавший по телу – и на мгновение кажется, что он чувствует за спиной чье-то безмолвное присутствие. Отчаянно хочется обернуться, но ему удается удержать себя в руках и смахнуть это секундное наваждение.
Он вдруг очень хочет спросить об этом Альберта, но понимает, что таким образом только лишний раз растормошит еще толком не затянувшиеся раны. Дейл и сам бы не хотел это вспоминать, но ничего не может с собой поделать. Если задумаешься об этом хотя бы на секунду, то в ближайшее время точно не отделаешься.
Купер помнит, как первое время после Дома опасался слишком долго задерживать взгляд на своем собственном отражении – потому что ему казалось, что в любую секунду то перестанет слушаться и будет двигаться абсолютно несинхронно.

Дейл чуть мотает головой, будто бы пытаясь тем самым отогнать эти мысли – он только с несколько месяцев назад смог окончательно отделаться от этого зеркального наваждения, и сейчас ему совершенно не хочется снова шугаться своего отражения.

– Альберт, ты несомненно прав – это самое что ни на есть убийство, и здесь нет никаких сомнений. И твои результаты вскрытия только лишний раз это все подтверждают… Но если во всем этом существует хотя бы малейшая вероятность того, что мистер Крингл это самое убийство не совершал, мы должны эту вероятность проверить. В конце концов, изначально мы именно за этим и приехали, – серьезно произносит Дейл и, стукнув горлышко своей бутылки о бутылку Розенфилда, залпом допивает остатки пива, затем со стуком ставя ее на стол. А после, вытерев губы тыльной стороной ладони, тянется за коробочкой с лапшой, попутно добавляя:
– Поэтому завтра мы еще раз навестим мистера Крингла и зададим ему конкретные вопросы. Мне кажется, ему найдется, что нам рассказать.

+1

57

Saw you the other day looking so undermined
Acting like it wouldn't happen
Making sense of anything that you could find
.
Because it's just about to happen and you'll be there
You must've known the storm was coming
When the clouds appeared

Pendulum \ the Tempest


- Колени, Купер. Помни про колени, - фыркает в ответ судмедэксперт, против воли слегка улыбаясь тому, что Дейл вдруг решил чокнуться о его бутылку тоже.

Это ведь тоже в новинку - они никогда до того не пили вместе ничего крепче кофе. Вчерашнюю вечеринку (хотя, сейчас кажется, что она была чуть ли не неделю назад) он тоже не считает, потому что они не то что они так не чокались, они даже не сидели толком за одним столом. Расположившись в основном вдоль широкой барной стойки, каждый пил что-то своё, отдаваясь своим мыслям и предпочитаемому общению. Тогда Альберт, даже несмотря на наущения Дэзмонда, не слишком с остальными контактировал - просто потому что это было опасно для всеобщего психологического здоровья и своеобразного "духа Рождества", как они это называли. Сейчас же, с Купером в этом плане несколько проще. При всей общей сложности и неоднозначности их отношений, сидеть с ним в номере за ужином почти уютно, умиротворяюще и приятно, несмотря на сомнительные темы разговоров и своеобразный настрой. Купер сам по себе принадлежит к такой категории людей, уже просто находиться в компании которых тепло и приятно - в контраст с самим Розенфилдом.

- Что касается ошибок Гордона и Фила... - заговаривает он снова, чуть медленнее и, наверное, тоже задумчиво. - Я думаю, мы оба понимаем, что если они начнут ошибаться, будет.. туго. И нет - прежде чем ты захочешь вставить что-нибудь на эту тему - я не хочу верить в их непогрешимость или феноменальную интуицию, - в этот раз Розенфилд не тянется далеко, чтобы отставить бутылку с пивом, а просто опускает её на пол возле ножки своего стула и снова берётся за лапшу, чтобы её наконец доесть. - И, "слава Богу", - он дважды сгибает два свободных пальца руки с зажатыми в ней палочками, дополнительно изображая кавычки, - Мне не нужно верить, потому что я знаю. Они не ошиблись в классификации - Гордон прямым текстом дал понять, что его кто-то позвал. Это заказ. Кто-то знал, что мы занимаемся в том числе чертовщиной и либо действительно позвал - "крик о помощи" - либо накапал. Плюс мой тест. Ни в одном обычном случае он не даст результатов. Пока что то, что мы имеем - результаты вскрытия и допроса - всё ещё остаётся разрозненными частями паззла, как вы любите говорить. Мы ещё не сложили их в понимаемую картину, вот и всё.

С минуту он просто ест, вылавливая со дна коробки последние куски мяса и тонкие, прилипшие соусом к стенкам полосочки лапши. Возможно, не самый лучший в мире ужин и не самый сытный, но вполне утоливший голод и позволяющий без проблем дотянуть до утра, завтрака - очередного дежурного кофе, пары тостов и, если повезёт, даже арахисового масла. Альберт никогда не останавливался в Travelodge, но внутренне надеется всё же даже не на блинчики с кленовым сиропом, а на бекон и яйца. А ещё - если они хотят урвать отдыха хоть немного - уже давным давно пора отправляться спать.

- Если Крингл невиновен, и нам позарез надо это доказать, у нас с тобой два варианта, - смяв в руках коробку со вставленными в неё палочками, Розенфилд смотрит прямо на коллегу. - Первый  и самый надёжный - найти настоящего убийцу. Не знаю, насколько это возможно за три с половиной дня - хотя бы есть ещё подозреваемые? Кто мог хотеть смерти Хабстера или кто хотел подставить Крингла. И чтобы этот кто-то был не совсем человек, - он качает головой и морщится. - И второй - исключить хотя бы его участие. Если он не Санта, это будет проще простого. В каком-то смысле. Мне всего лишь нужно немного его крови, хотя, может, и волос сойдёт. С соскобом по этому методу я пока ещё не работал. А вот если он всё же Санта...

Если да, то всё усложнится, потому что разработанный Альбертом тест скорее всего покажет совпадение по инородным веществам. Стоит найти в крови Крингла усниновую кислоту, и пиши пропало. Это не сделает его убийцей однозначно - ещё нужно поместить подозреваемого на место преступления и вложить ему в руки орудие, мотив-то, вроде как, есть. Да и следы ягеля в клетках жертвы и крови подозреваемого он никак в официальном отчёте не опишет и на суде не объяснит. Не только их значение, но и вообще откуда те взялись. Судя по всему, придётся не только допросить завтра предположительно Санту и взять у него на анализ образцы, но и потом смотаться на склад и осмотреться там. Если местные остолопы и вредители ещё пока ничего до конца не испортили. Возможно, где-то там он что-нибудь и найдёт.

- Ты доел? - неожиданно резко меняя тему, судмедэксперт поднимается со стула, однозначно давая понять, что на сегодня обсуждение всей этой ерундистики закончено, и он собирается удалиться спать.

Пока Дейл закругляется со своим ужином, Розенфилд "убирает со стола" - составляет рядом бутылки, подбирает скомканные салфетки и бумажки от палочек, собираясь сложить их сначала обратно в пакет, а потом уже отправить у себя в ванной в урну. За целлофаном он тянется в последнюю очередь, уже приняв у брюнета ставшую ненужной коробку из-под лапши, и, видимо, хватает тот не с той стороны, потому что когда он поднимает пакет, из него на пол, под самые ноги Куперу, что-то высыпается.

Отредактировано Albert Rosenfield (2018-02-01 14:44:11)

+1

58

There's no air around me,
when we get this close
but there's no where I want to go
You keep it a secret if you feel the same
and leave me dying to know
'Cause I can't be without you
+++
I'll be there when you need me most
I'll be there if you're ever alone
Together, we can grow old
I can't leave you
I can't leave you

+++
Seafret // Be There


Вся эта обстановка и атмосфера ужасно напоминает по ощущениям сегодняшнее утро, которое, как теперь чувствуется из-за слишком насыщенно дня и некоторого сдвига часовых поясов, кажется каким-то далеким и произошедшим осень и очень давно.
И пусть сейчас вместо кофе и мандаринов у них китайская лапша и пиво, а за окном вместо утренней Филадельфии вечерний и переливающийся рождественскими огоньками Сиэтл – от этого суть не особо меняется. Дейл все равно чувствует себя удивительно уютно и даже почти умиротворенно – даже несмотря на то, что они сейчас обсуждают далеко не самые радостные темы и говорят вообще-то о работе. Даже несмотря на всю недосказанность, которая все еще витает где-то рядом незримым и абсолютно безмолвным участником разговора.

Однако это чувствуется где-то глубоко внутри. Как будто бы от самого нахождения рядом с Розенфилдом все меняется и начинает ощущаться иначе.
И Купер понимает, что подобное он начал чувствовать еще давно – возможно, не прям с самого первого вскрытия, на котором ему довелось присутствовать, но в дальнейшем оно совершенно точно проскальзывало где-то на периферии, почти незамеченное, но все же ощутимое.

Всякий раз, когда они оставались с Альбертом допоздна в лаборатории, работая над отчетами; когда они рассекали на машине бесконечные автострады на пути к Бэдлэндс; когда расследовали очередное дело. Это ощущение всегда теплилось где-то внутри – и хоть многие в Бюро не считали Розенфилда приятной компанией для чего бы то ни было, Дейл всегда имел на этот счет совершенно другое мнение.
С Альбертом понятно. С Альбертом спокойно. И когда Куперу удается поймать взглядом улыбку, скользнувшую на губах Розенфилда, он вдруг чувствует, как собственное дыхание против его же воли замирает на пару секунд.

Он в который раз убеждается в том, что у Альберта невероятно красивая улыбка. Возможно, эффект усиливается еще и тем, что Розенфилд в принципе не особо часто улыбается.

Голос Альберта тоже звучит как будто тише и более задумчиво, когда он заговаривает снова – и Дейл лишь молча кивает в ответ на его слова, ковыряясь в собственной коробочке и доедая остатки лапши.
Потому что Розенфилд прав. Неважно, кто в конечном итоге окажется виновным – это убийство уже нечто из ряда вон, выбивающееся своей необычностью, неоднозначностью и непонятностью по всем фронтам. И только им в силах разобраться с этим всем.

Купер вдруг задумывается о том, что, возможно, вся эта показная очевидность и однозначность как раз и нацелена на то, чтобы сбить их с толку и заставить идти по неверному следу – или же всему виной его неуемный оптимизм и непроходимое упрямство. Тем не менее, сколько раз именно эти качества и помогали в итоге найти нужную ниточку там, где, казалось, в принципе ничего нельзя было найти.
Дейлу хочется думать, что это дело не станет исключением из правил, а только подтвердит прошлую закономерность.

– Значит, завтра первым делом отправимся в участок. А потом, я думаю, стоит осмотреть место преступления и опросить остальных сотрудников, – кивнув, отвечает Купер, подавая Альберту уже пустую коробочку из-под лапши. – Возможно, им есть, что рассказать о своем начальстве. Все же, маловероятно, что политикой ведения производства был недоволен только один Крингл…

Он не успевает договорить, прерванный вдруг шуршанием пакета и ощущением чего-то, приземлившегося прямо у его ног – тоже шуршащего и, судя по звуку, небольшого и легкого. Этим чем-то оказываются всего лишь пара печенек с предсказаниями – подняв те с пола, Дейл невольно вздергивает брови, а затем улыбается, глядя на Розенфилда.
– Альберт, видимо, тебе решили положить печенье в качестве рождественского бонуса, – произносит Купер – мысль о том, что, возможно, Розенфилд приобрел их по собственной воле, проскальзывает лишь на краткую долю секунды, а потом так же быстро исчезает в силу своей маловероятности.
Выбирай, – тут же с улыбкой добавляет Дейл, протянув на раскрытой ладони печеньки и глядя на Альберта. Ему до последнего интересно, откажется тот или нет – но в итоге после некоторого колебания Розенфилд таки выбирает печеньку. Дейл понимает, что от этой мелочи он едва ли не светится от счастья, но контролировать свои эмоции не особо получается.

Он сразу же разрывает упаковку, отбрасывая ее в пакет к остальному мусору, и над столом разламывает печенье напополам, вытаскивая тонкую полоску с напечатанным на ней текстом.
В этом есть отчасти что-то интригующее, пусть это всего лишь печенье с предсказанием – обычная лотерея, а предсказания сравнимы с гороскопом в утренней газете. Однако всегда есть совершенно мизерная, но надежда на то, что предсказание окажется в итоге правдой.

«Только поднявшись, вы поймете, что действительно важно», – вполголоса произносит Дейл, читая свое предсказание, а затем так и замирает на несколько секунд, глядя на бумажку и будто задумываясь о чем-то. А после все же поднимает глаза на Альберта. – А тебе что попалось?

+1

59

No way of knowing if he's ever coming back
No way of knowing if I care or not
.
No way of knowing if he's right or if he's wrong
No way of knowing if I carry on.
.
And I'm alive
And I'm alone
And I never wanted to be either of those.

Chemical Brothers \ Alive . Alone

Печенье с предсказаниями. Розенфилд закатывает глаза и продолжает свою нехитрую уборку. Типичный образчик их культуры - получить подобную мелочь как "комплимент" к заказу в китайском ресторанчике при том, что в самом Китае подобной традиции не было никогда. Американцам вообще свойственно брать чужие легенды и переиначивать их на свой лад (что почти и произошло с Сантой) или вовсе придумывать новые (как в случае с печеньем), если найти что-то подходящее не получается.

Не сказать чтобы он был постоянным клиентом заведений этого порядка, но за свою жизнь Розенфилд уже успел выбросить десятки таких печенюшек, которые он скорее считал ненужным мусором - навроде без надобности подложенного сахара или чрезмерного количества салфеток, - даже не раскрывая. Эти бы постигла та же самая участь, не окажись они подобранными Купером.

У брюнета тут же предсказуемо загораются глаза, и он предлагает Альберту выбор. Сначала он хмурится и крайне неодобрительно смотрит на Дейла, но это и есть его самая главная ошибка. Парень просто светится этой просьбой и ожиданием, и не оправдать его надежды сейчас кажется практически кощунственным. Принятая чуть ранее бутылка Bud немного, но служит ему своеобразным анастетиком в этом приступе слегка романтизированной глупости. Ну а взяв всё же у Купера наобум печенье, он вдруг понимает, что ради одной только его неуместно счастливой улыбки стоило это сделать.

Прокручивая в руках своё, он наблюдает за процессом вскрытия, гадая, станет ли брюнет есть потом эту хрустящую безвкусную сладкую муру, и вообще чего он ожидает от всего этого. "Предсказание" же, как и предполагалось, оказывается абсолютной чушью. Максимально обще, максимально пространно, чтобы подошло к кому угодно и в отношении чего угодно - а человеческий разум, так падкий на эти вещи, сам охотно подберёт ситуацию, о которой всё это "было сказано". Он слишком часто в жизни наблюдал подобный самообман, слишком часто таковой становился причиной трагедии.

Со своим печеньем Альберт не церемонится, просто сдавив то в ладони до мелкой крошки - уж он-то точно есть это потом не собирается. Затем он аккуратно вскрывает пакетик, достаёт оттуда высвобожденную полосочку бумаги и пробегает текст глазами, прежде чем зачитать его вслух. На мгновение его охватывает лёгкая паника, даже кровь неприятно приливает к ушам, заставляя их гореть, а по затылку ползут мурашки. Но это полная ерундистика и такого не может быть. С другой стороны, если хорошенько подумать, то чем Филлип принципиально отличается от таких вот кондитерских изделий с криптографическими посланиями? Особенно в определённые моменты. Но эта фраза всё равно слишком похожа на то, что он ему говорил.

Розенфилд хочет смять теперь и эту полоску, а потом всё вместе отправить в мусорный мешок, даже не уделяя внимания - ирония всё-таки чрезмерно жестока, даже если не знаешь, как именно её понимать. Но Купер смотрит на него с таким интересом, будто печенье как минимум открыло ему величайшую тайну вселенной. Быть может, это даже какой-то своеобразный тест - например, насколько он человечен? Или насколько всё же по-настоящему хам? Испытание его социальной пригодности или способности капитально испортить не самый плохой вечер.

Утром было хорошо.
Они сидели на тёплой кухне и пили кофе, Дейл держал его за руку и делил с ним мандарин. Хорошо в такой атмосфере мечтать и обманываться, но Альберт никогда не позволял себе подобной слабости, не позволил и тогда. Было хорошо просто от его присутствия, и Куперу самому как будто бы тоже. Кто он такой, чтобы разрушать своим негативом и неудовлетворённостью миром этот уют и покой?

- "Скоро печаль закончится", - нехотя читает он с полоски и вот теперь уже комкает её, и бросает в пакет к остальному мусору. - Видишь, это самая обычная надуманная ерунда. Как сказать что-то, не говоря абсолютно ничего. Этому ведь, наверное, кто-то учит.

Закончив ворчать, он завязывает пакет узелком - пусть брюнет разбирается со своей печенькой по собственному усмотрению, в конце концов у него тоже есть в номере урна - и поднимает с пола свой недопитый Bud. Сойдёт заместо снотворного, пока он будет готовиться ко сну полноценно.

- Подъём в девять, завтрак через полчаса, - Розенфилд берёт на себя право расписать воскресное утро, оборачиваясь на пороге, разделяющем их комнаты. - Спокойной ночи, Купер.

+1

60

In the end, it's stronger than I know how to be
And I can't just spend my whole lifetime wondering
I fell in love with the sound of my heels on the wooden floor
I don't want our footsteps to be silent anymore
+++
Want them to be in the moment
Storm clouds are closing in

+++
Tame Impala // The Moment


Дейл отчего-то ни на секунду не сомневается в том, что Альберт зачитает предсказание из своей печеньки. Не сомневается даже в тот момент, когда Розенфилд хмурится в ответ и всем своим видом выражает полнейшее неодобрение.

Потому что показное неодобрение и едва ли не кричащее раздражение это то, что бросается в глаза лишь поначалу. Но Дейл отчего-то точно знает, что под всем этим есть совершенно другие эмоции – то, что обычно бывает скрыто под десятком замков.
Купер вообще часто замечает за собой, что в буквальном смысле пытается заглянуть людям под кожу – чтобы увидеть, какие те на самом деле, под завесой обманчивых первых впечатлений и собственных масок, которые многие принимают за истинный облик.

Дайана часто говорит, что он просто непроходимый оптимист и слишком сильно – и иногда совершенно зря – верит в людей и в их хорошие стороны.
Возможно, отчасти она права – однако что-то сделать с этим Дейл не в состоянии. Просто не может иначе.

Купер знает, что говорят о Розенфилде в стенах Бюро. Знает, что некоторых тот раздражает, кто-то старается лишний раз с ним не контактировать, а кто-то и вовсе боится. В основном это те, кто не общается с Альбертом на постоянной основе, кто не так хорошо адаптировался к его несколько своеобразной манере общения и донесения информации.
Возможно, именно поэтому Дейл невольно каждый раз пытается разглядеть под этой внешней хмуростью что-то помимо – нечто совершенно противоположное, то, что обычно тщательно скрыто от посторонних глаз, но которое точно есть. Купер в этом более чем уверен.

Он знает, каким может быть Альберт. И, наверное, знал это с самого первого дня, как только его увидел – тогда доктор Розенфилд отчитывал лаборанта так, что стены в буквальном смысле едва ли не сотрясались. Знал это еще тогда, когда Альберт уже почти был готов выгнать его из аутопсийной за его философские рассуждения о происхождении зла.
Эти детали, может, не бросаются так сильно в глаза, а многим и вовсе недоступны – но проявляются в мелочах, которые говорят о Розенфилде гораздо больше, чем его собственные меткие и порой больно жалящие слова.

Одолженные перчатки. Ужин на двоих. Диван и теплый плед. И все это – только за сегодняшний день. А сколько всего было до этого?
И чаще всего он принимал все это, как должное, совершенно не задумываясь и не замечая очевидного – смотрел вовсе не туда и не под тем углом.

Дейл чуть удивленно вздергивает брови, когда Альберт довольно своеобразным способом расправляется  печенькой, выражая тем самым все свое отношению к этому мероприятию в целом. А затем невольно засматривается на пальцы Розенфилда, когда тот разворачивает заветную бумажку с предсказанием.
У Купера вдруг возникает невыносимое желание сжать эти пальцы в своей ладони – как это было утром. Или не было? Сейчас это воспоминание кажется слишком уж эфемерным, но пока Дейл в состоянии воссоздать в памяти ощущение кожи Розенфилда под своими пальцами, то, значит, еще не все потеряно.

А потом –

скоро печаль закончится.

И ладонь Купера так и замирает над столом в тот момент, когда он вот-вот собирается смахнуть свое рассыпавшееся печенье в урну. С несколько секунд он молча смотрит на Альберта, пока тот ворчит себе под нос, называя все эти предсказания полнейшей ерундой – а затем, наконец, скидывает крошки в урну. Однако выкинуть свою бумажку Дейл так и не решается.
Потому что во всем этом слишком много двойных смыслов – или же ему самому просто-напросто хочется верить в том, что тут есть хоть какой-нибудь смысл. Чересчур слаженно оно все звучит, но в такого рода случайные совпадения даже Купер не верит.
Это все – совершенно точно не-случайно.

Он снова разворачивает свое предсказание, разглаживая его пальцами на столе, перечитывая снова и снова – от этого его отвлекает Альберт, который уже к тому времени стоит у дверей.
– Так точно, – не сдержав улыбки от этих ярко выраженных командных ноток в голосе Розенфилд, отвечает Дейл. – Доброй ночи, Альберт.

Когда тот закрывает за собой дверь, в номере вдруг становится невероятно, невыносимо тихо.
С пару секунд Купер позволяет этой тишине улечься вокруг, но потом все же не выдерживает, вставая из-за стола и подходя к окну, чтобы открыть то практически нараспашку, впуская в комнату звуки ночного города.
Почти моментально становится холодно едва ли не до дрожи – но Дейл не торопится закрывать окно, глядя прямо перед собой. Туда, где перемигиваются в темноте огни на Спейс-Нидл.

Только поднявшись, вы поймете, что действительно важно, – повторяет он вполголоса, не отрывая взгляда от башни.
Ему вдруг кажется, что она все подстроила заранее.

Это совершенно точно не может быть просто совпадением.

+1


Вы здесь » rebel key » ­What about us? » Sleepless In Seattle


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC