Их трио нечасто разделяли, они действовали как единый механизм — четко, слаженно, оперативно. Алеку никогда не нравилось отступаться от проработанной тактики, он в их команде всегда играл роль того, кто прикроет. Если остальные сумеречные охотники вели счет убитых демонов и хвалились своими послужными списками, то старший Лайтвуд обычно отмалчивался, потому что иначе расставлял приоритеты. Спасать и защищать ему всегда нравилось больше, чем убивать.

<АКТИВ>     <ЭПИЗОД>
Тема лета --> Summer sale     Фандом недели -->

rebel key

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » rebel key » ­What about us? » Sleepless In Seattle


Sleepless In Seattle

Сообщений 1 страница 30 из 93

1

SLEEPLESS IN SEATTLE
https://i.imgur.com/b1hvBlJ.png
✁ ✄ Destiny is something we've invented because we can't stand the fact that everything that happens is accidental.
Dale Cooper & Albert Rosenfield
Seattle, December 1980

Кажется, что все началось здесь, в Сиэтле - но, на самом деле, гораздо раньше. Однако все расцвело рождественскими огнями именно там, над Спейс-Нидл.

Отредактировано Dale Cooper (2018-01-03 18:26:02)

+1

2

Во рту сладко настолько, что Купер уже чувствует, как немеет язык. Или же это все-таки из-за алкоголя?
Клубничный дайкири — кажется, именно так назывался коктейль, в который он наугад ткнул пальцем. Клубничный вкус там был весьма и весьма условным — Купер не совсем уверен в том, что в какой-либо части света клубника может иметь такой резко химический и до безумия сладкий привкус.
Кажется, именно это он и сказал Дайане — или же это все-таки была Сара со второго этажа?

Проблема в том, что с повышением уровня алкоголя в крови становится несколько труднее формировать свои мысли — по крайней мере, вслух. И пока в голове Купера звучит едва ли не целая лекция по поводу подсластителей и прочих усилителей вкуса, единственное, что он способен выдать это пара слов:
— Слишком сладко.

Слишком сладко — и Дейл чуть морщится, дабы усилить эффект своих же собственных слов.
Тем не менее, коктейль он все же допивает, превозмогая сладость и немеющий кончик языка. А спустя несколько минут у него в руке оказывается стакан с чем-то по цвету гораздо менее напоминающее то, что можно пить, но по цвету куда более сносное.

На самом деле, Купер не так уж и часто пьет. Последний раз, после которого его же собственная память показала свою несостоятельность перед большим количеством алкоголя, был еще в колледже. Но и тогда выбор алкогольных напитков был не очень-то уж велик и примерно так же красочен.
Сейчас же Дейл, задумчиво глядя на свой коктейль цвета очистителя для стекол, думает о том, что в тот раз все было куда хуже — на этот раз он хотя бы имеет возможность более или менее осмысленно думать и воспринимать окружающую реальность. Хоть и с небольшой задержкой секунды в три.

Он уже не помнил точно, чья это была идея — возможно Дайаны. Или же это все-таки Честер предложил провести импровизированный и внеплановый корпоратив в ближайшем баре?
В его нынешней кондиции вспомнить это оказывается чуть более трудной задачей. Как и вспомнить то, что он еще пил до того клубничного безумия. А затем, допив синее нечто, снова заказывает дайкири — потому что больше ничего из меню толком не запомнил.
На этот раз привкус клубники не кажется таким уж резким.

В какой-то момент Дейл напрочь теряет всякое ощущение времени — кажется, что он смотрел на часы всего лишь десять минут назад, а на деле уже успело пройти минут сорок — и каким-то образом выпиться еще пара коктейлей.
На этот раз единственная мысль, которая более или менее ясно звучит в его голове — чтобы добраться до дома, ему совершенно точно понадобится такси. Конечно же, Дейл бы в любом случае не сел за руль, даже после всего лишь одного коктейля — однако сейчас эта мысль звучит в его голове громче всех.

— Действительно, пора домой, Купер, — говорит кто-то над его ухом, а потом щелкает пальцами у него под носом, вынуждая чуть отшатнуться в сторону. Он рефлекторно протягивает руку, пытаясь отмахнуться от пальцев, которые щелкают отчего-то слишком громко — но вместо этого каким-то образом цепляется за них, сжимая на несколько секунд. А потом, наконец-то, фокусируется на их хозяине, различая в мерцающем полумраке лицо Альберта.
Дейл хочет что-то сказать, но после трехсекундной заминки вместо этого только кивает и отпускает ладонь Розенфильда, подхватывая на ходу свое пальто и идя вперед удивительно ровно и даже относительно по прямой.
В какой-то момент на выходе из бара возникает какая-то заминка — и Купер, не сориентировавшись, вдруг врезается в спину впереди идущего Розенфильда, утыкаясь носом тому в плечо. По рецепторам тут же ударяет запахом сигарет и тонким и едва уловимым ароматом одеколона. Сочетание отчего-то удивительно приятное – и Купер едва ли не зарывается носом в плечо Розенфильда. Когда они выбираются наружу, в голове начинает шуметь от обилия свежего морозного воздуха, и та начинает кружиться еще сильнее. Дейл инстинктивно касается пальцами локтя Альберта, которое в этот момент так удобно подвернулось под руку.

Реальность мелькает перед глазами резкими кадрами — и в следующем они уже сидят в такси.
Они — потому что Розенфильд все еще вместе с ним, и Дейл трет глаза пытаясь сфокусироваться на проплывающих за чуть запотевшим оконным стеклом огнями фонарей. Получается не очень — и поэтому в какой-то момент Купер и вовсе прикрывает глаза, чувствуя под своим виском плечо Альберта и не предпринимая никаких попыток, чтобы хоть как-нибудь откалибровать и выровнять собственное положение.

Он не знает, сколько именно они так едут — просто в определенный момент Дейл резко открывает глаза — то ли от того, что такси вдруг резко затормозило, то ли от негромкого голоса Розенфильда прямо над ухом.
Когда Купер, наконец, выбирается из такси, в голову ударяет прохладой улицы, а в лицо бьют ветер и мелкие колючие снежинки. Дейл вдруг запоздало понимает, что они приехали к дому Альберта, но к этому моменту ему уже настолько все равно, где лечь поспать, что он даже не особо и возражает. Вообще не возражает — потому что принять горизонтальное положение хочется слишком сильно.

Очередной кадр — и он в гостиной Розенфильда, пытается одновременно выпутаться из пиджака и пальто, не без помощи самого Альберта.
Следующий кадр — и Дейл уже чувствует мягкую диванную подушку под своей щекой.
Еще один кадр — и перед глазами расцветает уютная и спокойная чернота.

+1

3

Альберт никогда не был особым поклонником шумных людных вечеринок. А его последний поход в клуб несколько лет назад окончился слишком уж специфично. Последствия до их пор частенько обнаруживались у него, спящими под боком на диване после очередного просмотра гран-при Фрмулы-1. И эти же самые последствия виноваты во всём происходящим вокруг него сейчас.

Он изначально наотрез отказался, но Чет улыбнулся своей фирменной обезоружившей улыбкой и сообщил ему по секрету на ухо, что хотя бы раз в год надо прекращать строить из себя дикобраза и демонстрировать человеческую сторону своей натуры. Поначалу Розенфильд отозвался, что все, кому небезразлична эта сторона – если таковые имеются – и так в курсе, но эффекта это не возымело. Через пятнадцать минут коварного соблазнения и уговоров он сдался.




Альберт не помнит названия заведения – не смотрел толком на эту неоновую вывеску, когда Чет тащил его внутрь (на случай, если он решит молчаливо слиться по дороге) разве что не под локоть. Зато здесь все слегка расслабляются, оставляя своего внутреннего агента ФБР за порогом. Сначала они, как и положено, в это время года, берут шампанское и со звоном бокалов и искрами огней, отражающихся в пузырьках, поздравляют друг друга с Рождеством и Новым Годом, желают всего-всего и радуются – уж поддельно или нет – тому, что встречают его, живыми и вместе. До самого Нового Года времени ещё разве что не неделя, да и Рождество не сегодня – а то они не смогли бы и зайти в этот бар, не то что занять столько места, - но с их работой никогда нельзя быть уверенным ни в чём. С их работой и её спецификой надо использовать по полной любой выдавшийся свободным подобный день. Безжалостная статистика утверждает, что без увеличения количества происшествий не проходит ни одна праздничная неделя, а значит, следует ожидать худшего. И потому они сегодня здесь.

После первых пары тостов Томпсон с Дезмондом травят шутки с очередным шотом, Тэлбот предпочитает бокал лагера, сбросившая большую часть своего гонора Дайана отдаётся многообразию коктейлей на пару с – как ни удивительно - Купером и остальными секретарями, включая и новенькую (кажется, её зовут Лил). Гордон же с Джеффрисом молчаливо улыбаются, глядя на всю эту братию через призму пузатых крупноразмерных стаканов с вином. Иногда патанатому кажется, что эти двое сидят друг другу как-то слишком уж близко, но он не придаёт этому чрезмерного значения – в конце концов, это не его дело.

"БОРДО" звучит у него в голове характерной интонацией шефа, пока Альберт отпивает свой стаут из бутылки – Marston’s Oyster здесь не разливают из бочек – сидя чуть поодаль и стараясь особо не отсвечивать. Несмотря на совет Честера, он просто физически не может стать человечнее и влиться во весь этот круг. Его роль не меняется даже здесь, сохраняясь где-то на отметке "наблюдение", проводя незримую черту между ним и всем остальным миром. В какой-то момент Джеффрис перехватывает его взгляд и слегка приподнимает свой бокал в его сторону. Альберт кивает в ответ и точно так же склоняет на встречу бутылку. Пожалуй, за последние лет пять это его самое торжественное и людное "Рождество".

Время в баре всегда течёт совершенно иначе – оно кажется тягучим, словно мёд, и в то же время неуловимым, словно вспышка молнии. То ничего не происходит часами и кажется, что у вас ещё как минимум пол жизни впереди, то уже резко перевалило далеко за полночь, а концентрация алкоголя в крови превысила в некоторых случаях все допустимые и приемлемые нормы.

- СПОКОЙНОЙ НОЧИ, АЛЬБЕРТ! - Кричит за его спиной Гордон, едва не заставив Розенфильда подпрыгнуть на стуле и опрокинуть его давным-давно выдохшееся пиво.

- Доброй ночи, шеф, - отзывается тот, с трудом сохранив равновесие и остатки достоинства.

- Я ДУМАЮ, КОЕ-КОМУ ТОЖЕ УЖЕ ПОРА, АЛ, - чуть подавшись вперёд, "доверительно" сообщает Коул судмедэксперту, "едва заметно" указывая в сторону Купера большим пальцем.

Розенфильд пытается было возразить что-то, проследив взглядом в нужном направлении, но не успевает, потому как шеф уже успевает переключиться обратно на что-то своё и находится на пути к выходу разве что не под руку с Филлипом. Альберт обречённо оглядывается, но помощи, а еще лучше -  жертвы, на которую всё это можно было бы спихнуть – явно не предвидится. Дайана с девчонками заказывают такси на свою большую компанию, разбираясь, кого и в каком порядке им везти, Дезмонд мелькает своей блестящей шевелюрой у самого входа, покидая заведение в компании какой-то красотки, Тэлбот и Томпсон пакуют остальных, менее выносливых лаборантов и техников. Все агенты заняты своим делом, поэтому и ему приходится заняться своим.

-  Действительно, пора домой, Купер, - негромко произносит он перед самым носом едва фокусирующегося на окружающей обстановке Дейла, для верности дважды щёлкая перед ним пальцами.

Реакцию коллеги сложно назвать самой ожидаемой – вместо того, чтобы отмахнуться или хотя бы просто проигнорировать, брюнет ловит его пальцы и сжимает на несколько секунд, которые в масштабах Вселенной столь незначительны, что их можно и не считать, можно и не заметить Но для Альберта... Впрочем, 1980ый был для него в этом смысле особенно тяжёлым годом, и большую часть того, что происходило между ними так или иначе, Розенфильд предпочёл в какой-то момент забыть. Поэтому он хоть и замечает это действие, но никак на него не реагирует, молча выдерживая это мгновение и начисто расфокусированный дейлов взгляд.

Купер отпускает его так же легко, как схватил до этого и всё же сползает со стула, даже умудрившись подцепить собственное пальто. Удостоверившись в том, что идти тот всё ещё кое-как способен, патанатом тоже направляется к выходу, по пути прося бармена вызывать им такси. Он решает, что дождаться то на улице лишним не будет – заодно у него будет время выкурить сигарету, а у тыкающегося ему носом в спину Дейла - проветриться.

Когда они наконец садятся в машину, Розенфильд отчего-то называет водителю свой адрес. Пока они плавно перемещаются по залитым ночным освещением улицам, он размышляет над этим поступком. Начиная с того, почему он вообще не отправил Дейла одного домой – он ведь знает его адрес, так что мог просто назвать тот таксисту и захлопнуть дверь – и заканчивая тем, почему он хотя бы не отвёз его туда первым, а потом не поехал уже к себе. С другой стороны... когда брюнет практически отрубается у него на плече, становится очевидно, что сам бы он домой не добрался ни в одной из тех версий.

Может, конечно, брось его Розенфильд на произвол судьбы, Купер просто вынужден был бы собраться, а так он полностью уверен в том, что верный и безотказный Альберт обо всём позаботится.

Пока судмедэксперт чуть ли не тащит агента на себе в квартиру, он успевает задуматься, когда его жизнь превратилась в это? Когда он стал нянькой для Дейла уже почти в полном смысле этого слова? Когда и почему это произошло между ними? Что – это? К моменту, когда они минуют главное испытание в виде входной двери и добираются до дивана, от размышлений у него начинает гудеть голова, и Альберт банально сдаётся сам себе.

Выпутав вяло сопротивляющегося Купера из пальто и пиджака, он укладывает его на диван во всей остальной одежде. Утром, разумеется, от брюк и рубашки останутся рожки да ножки, но не заниматься же сейчас переодеваниями, да и пижамных комплектов у Розенфильда, разумеется, нет. Пальто отправляется в коридор, пиджак - на вешалку и в шкаф. Последними штрихами Альберт приносит коллеге подушку и плед.

Дейл не сопротивляется, когда он приподнимает его голову, чтобы добавить комфорта и снизить нагрузку на шею. Укрыв его, судмедэксперт с трудом подавляет какое-то инстинктивное желание погладить Купера по волосам. Но это на столько же неправильно, на сколько лишне, поэтому он отдёргивает руку почти как от огня.

Год и правда был тяжёлым.
Тяжело начался, тяжело продолжился. Так тяжело, что Розенфильд давно перестал понимать очень многое в себе самом, просто отдавшись течению. Течению времени, событий, обстоятельств, забыв о себе и отрёкшись от своих интересов и чувств, а поэтому он совершенно не представляет, что сейчас творится у него внутри, когда он несколько секунд смотрит на спящего Дейла на собственном диване.

Это могло бы показаться психоделическим и, возможно, даже где-то обнадёживающим, но в его жизни уж как-то слишком много "но". Поэтому Альберт перестаёт всё же пялиться и, на короткое время заглянув в ванную, запирается в спальне. В эту ночь он тоже спит практически полностью одетым.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-12-05 16:59:15)

+2

4

Дейл пропускает тот момент, когда засыпает – все ощущения скомканы, как листок бумаги, а сам Купер чувствует себя таким же помятым, хоть и пока не в полной мере. Он на самом деле забыл уже, каково это – когда уровень алкоголя в крови ощутим на самом что ни на есть физическом уровне. Да и не так уж и часто Дейл напивался до такого состояния – чтобы охватить все случаи, спокойной хватит пальцев на одной руке.
Все ощущения бесповоротно скомканы, но что Купер чувствует кристально ясно, так это уютную колючесть шерстяного пледа, когда рефлекторно пытается закутаться в него. Потому что без пиджака и пальто он уже начал порядком замерзать, а алкоголь, разгулявшийся по венам, все лишь только сильнее усугубляет, вопреки расхожему мнению о том, что тот согревает…

Мысли сбиваются на середине, сталкиваются друг с другом и отпрыгивают в разные стороны, как разноцветные теннисные мячики – однако каким-то образом Дейл чувствует присутствие Альберта даже в тот момент, когда кажется, что связь с окружающей реальностью пропадет, как обрывающийся радиосигнал.
А потом темнота накрывает с головой, как еще одно пуховое одеяло, начисто обрубая всякое хоть сколько-нибудь внятное ощущение себя в реальности и в пространстве.

Этой ночью Дейл не видит снов – хотя, кажется, что под действием изрядного количества алкоголя сознание должно расцветать кислотными картинками и немыслимыми сюжетами.
Тем не менее, ничего из этого нет. Сон ощущается плотным вакуумом, в котором нету никакого ощущения времени и пространства – как чернильно-черная невесомость. Невесомость осязаемая – на ощупь как что-то мягкое и немного шершавое.
А, может быть, это всего лишь подушка под его щекой.

Дейл не просыпается – его как будто выталкивают из сна какие-то высшие силы. А, быть может, это его разогнавшееся после ночной отключки сознание сразу разгоняется до скорости света, не желая оставаться в состоянии анабиоза.
Дейл просыпается, но некоторое время не открывает глаза, чувствуя, как голова еле слышно гудит и пульсирует изнутри и будто бы давит на глазные яблоки. Спустя тридцать ударов сердца Купер, наконец, разлепляет глаза – наполовину проснувшийся и пришедший в себя мозг тотчас же регистрирует незнакомую обстановку, которая ввиду смещенного из-за лежачего положения угла кажется незнакомой втройне.
Этот факт, который все же воспринимается с некоторым опозданием, заставляет Дейла нахмуриться – а затем и вовсе принять сидячее положение, пусть и не так быстро, как могло бы быть.

Голова начинает гудеть сильнее и как будто бы становится тяжелее раз в пять – и, потирая переносицу, Дейл, наконец, выуживает из памяти события прошедшего вечера.
А потом так и замирает, пытаясь пригладить сбившиеся за ночь пряди волос – потому что запоздало понимает, в чьей квартире он сейчас находится.

Купер опускает взгляд на плед, сбившийся на его коленях – движение глазных яблок посылает еще один болезненный спазм в лобную долю, но Дейл предпочитает не заострять слишком сильно на этом внимание – и чуть улыбается уголком губ.
Он помнит – и, по правде говоря, это одна из немногих вещей, что Дейл помнит более или менее ясно, хоть от этого знания не особо легче – что к концу их импровизированного и спонтанного празднества вербальная коммуникация давалась ему с некоторым трудом. Что уж тут говорить о сколько-нибудь разумных мыслительных процессах. Стало быть, отвезти его к себе домой была целиком и полностью инициатива Розенфильда.

Купер поднимает глаза, осматривая окружающую обстановку куда более внимательно, чем несколькими минутами ранее – хоть голова все еще кажется чугунной, но это нисколько не мешает регистрировать увиденное.
Дейл вдруг понимает, что за все это время ни разу не был у Альберта дома. Сейчас осознание пребывания здесь отчего-то заставляет все внутри едва ли не подпрыгивать. И оно как будто бы отрезвляет окончательно – и одновременно словно заставляет ощущать всю эту ситуацию какой-то еще более сюрреалистичной.

Этот год начался и продолжился так, что Дейл в какой-то момент засомневался – а доберутся ли они вообще такими темпами до Рождества в целости и сохранности? Однако каким-то образом они почти добрались до самого конца. Образы Кэролайн и Уиндома поистерлись – и если не позабылись окончательно и бесповоротно, то хотя бы перестали ежесекундно маячить где-то на периферии сознания. Остались где-то на задворках и никак не мешали в повседневной жизни.
Зато все это время маячило другое – вовсе не деструктивное по своей природе, нечто кардинально противоположное, но захватившие сознание Купера на долгие месяцы куда более плотно.
А потом он все-таки понял – чтобы оно перестало подъедать сознание с каждым днем, это нужно просто принять.
Принять даже не сам факт, а собственные реакции, которые были вполне однозначными. Принять окончательно и бесповоротно, с распростертыми объятиями. Принять как нечто само собой разумеющееся, как неотъемлемую частичку самого себя – которая была всегда, но дремала где-то там глубоко.
Это осознание было одновременно и сложным, и в то же время невероятно легким. Легким – потому что легко стало после самого факта принятия. Как будто так и должно было быть всегда.

Дейл отчего-то сразу понял – Альберт не знает о том, что он на самом деле помнит. Хоть тот и был первое время максимально отстранен, что, с одной стороны, можно было списать на последствия случившегося в том заброшенном доме.
Об этом сам Дейл старается лишний раз не вспоминать.

Альберт не знает.
Но Купер помнит – и потому оставлять все вот так он не хочет. Он уже сам не понаслышке знает, до чего может довести недосказанность.
Однажды нужно будет сказать – и Дейл хочет это сделать. Правда, пока не знает, как именно.

Дейл поднимает глаза на небольшие часы на полке. 10:30 утра. По царящей в квартире тишине становится понятно, что Альберт далеко не ранняя пташка – уж точно не после бурного проведенного накануне вечера.
Закатав рукава и так уже безнадежно помятой рубашки, Дейл медленно встает с дивана, все еще ощущая пульсацию в висках, но стараясь всеми силами преодолевать ее. Подойдя ближе к стеллажам, Купер некоторое время рассматривает модели гоночных болидов, подавляя внезапное, но вполне закономерное желание потрогать их руками – а затем взгляд скользит выше, замечая мотоциклетный шлем. Дейл невольно вздергивает вверх брови, запоздало и с сожалением осознавая, что он не особо интересовался увлечениями Розенфильда.

А затем Купер направляется на кухню – чтобы организовать им с Альбертом кофе на двоих.
Во всяком случае, хоть какая-то компенсация за то, что Розенфильду пришлось вчера возиться с ним.

+1

5

Альберт Розенфилд привык считать себя человеком уравновешенным, способным при необходимости эффективно держать под контролем собственные эмоции и реакции. Так что они никогда не позволял себе ни каких-то лишних выпадов в сторону Купера, ни действий, ни движений, ничего. Никогда не видел того в своих снах и не рисовал в праздных мечтах или фантазиях – эта тема была для него строжайшим табу и закрывалась на крепчайший замок силы воли.
До недавнего момента.

Этот своеобразный надлом пошёл по нему теперь уже давно, после той февральской истории. Сначала небольшими нарушениями сна и скачущими по потолку его спальни совиными тенями. Но в городе не бывает сов, а ту тварюгу он совершенно точно прогнал – пусть и на время, - и её паршивые совы улетели вместе с ней. Впрочем, он не бил тревогу и когда стало хуже, когда появились кошмары, Альберт всё ещё надеялся с ними справиться сам. Иногда они отступали совсем, иногда возвращались вновь. Об этих кошмарах он не говорил даже Дезмонду. А сегодня они вообще решили превзойти сами себя.

Впервые за всё прошедшее с их знакомства время ему в каком-то смысле снится Дейл. Они вваливаются к нему на квартиру, едва не задыхаясь от страстного поцелуя, слепо тыкаются в первую же стену и срывают вешалку, пытаясь закрыть за собой дверь. Но Купер только улыбается, а потом, игриво закусывая нижнюю губу и подмигивая, тянет Альберта в спальню. Там стягивает с него пиджак, позволяя тому осесть бесформенной кучкой на полу, и лёгким движением руки отталкивает его на кровать. Затем сбрасывает и свой пиджак, забираясь следом.

Удобно устроившись сверху, Дейл обматывает левую руку галстуком Розенфилда на один оборот, склоняется к нему и целует, пока у них обоих не закончится воздух. Затем выпрямляется медленно-медленно, так, что это движение завораживает Альберта, и пистолет он замечает лишь в последний момент. Чёрное ледяное дуло упирается ему прямо в лоб.

Купер даёт ему ещё ровно мгновение – чтобы животный Страх кольнул раскалённой иголкой прямо в сердце, чтобы Альберт разглядел чернильные, начисто перекравшие радужку зрачки его диких глаз.

Выстрел ощущается тупым ударом, разрывая своим грохотом барабанные перепонки.




Альберт рывком садится на кровати и хватает ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Первые секунд пятнадцать он начисто дезориентирован и совершенно слеп, будто бы яркая вспышка не убившего его выстрела выжгла ему сетчатку. Но потом сердечный ритм потихоньку восстанавливается, а окружающий мир медленно выплывает из белёсого марева – просто в не зашторенное с вечера окно уже ярко светит солнце.

Он откидывается обратно на подушку и закрывает лицо руками. Затем поворачивается на бок и подтягивает ноги, едва не сворачиваясь калачиком, пока всё тело бьёт мелкая дрожь. Может, пережитое во сне и было мороком, но адреналин в его кровь выбросился вполне настоящий и, будучи неизрасходованным, теперь приносит свои отравленные плоды.

Отдай мне обратно мою жизнь, - когда-то сказал он к Куперу, напрямую, конечно, к тому не обращаясь. А быть может, конечно, стоило. Стоило сказать вслух, лично. И не просто сказать – потребовать. Но, разумеется, не теперь. Теперь-то уже слишком, слишком поздно.

Патанатом запускает пальцы в свои волосы и с силой сжимает их, чтобы собраться. Вдох-выдох. Подушка мешает и дыхание у него ещё тяжёлое, неровное. Вдох. На самом деле всё это – полная херня. Выдох. Дейл убивал его во сне и раньше, уже много-много раз и по-разному. Просто так – ещё никогда. В ответ на эту мысль лёгкие сводит спазмом, и у него вырывается одинокий всхлип, но Альберт тут же затыкает себе рот обеими руками и утыкается носом в подушку.

В этот раз дышать приходится дольше и немного медленнее, но он восстанавливает контроль над телом, и уже начавшие ныть мышцы потихоньку расслабляются. Только когда жжение в груди опускается на привычно терпимый уровень, Альберт приподнимается на локте и понимает, что он разве что не полностью одет – не хватает только снятого, как и во сне, пиджака. Он садится на кровати и хмурится, пытаясь восстановить вчерашние воспоминания. Может, всего лишь в этом всё дело – ему было неудобно, да и галстук наверняка перекрутился и в какой-то момент просто перекрыл ему кислород. Дальше – больной бред перевозбуждённого сознания, наложившийся на остатки алкоголя в крови. Видимо, он всё же вчера тоже выпил больше, чем стоило.

Распустив узел, он снимает галстук и отшвыривает тот далеко в сторону, как какую-то змею. К чёрту! Надоело. Хотя бы один день в месяц он может быть по-настоящему не в настроении, может почувствовать себя уставшим и больным... Главное – чтобы только один. Он успевает твёрдой рукой поймать за глотку своё самоуничижение и почувствовавшую слабину жалость к себе, чтобы затем удавить их в зачатке. Всё это – ничего особенного. Просто дурной сон.

Стянув измявшуюся рубашку и потерявшие товарный вид брюки, Розенфилд натягивает тёмно-синие домашние брюки и чуть подвязывает их на талии кремовым шнурком. Сегодня выходной, так что можно никуда не торопиться и ничего не предпринимать. Может, посмотреть под утренний кофе по телевизору какую-нибудь бессмысленную мутоту. Поэтому он решает особо не заморачиваться и выходит из спальни, как есть - без футболки и босым.

Видимо, совершенно выбитый таким утром из колеи, он не замечает подвоха заранее – запах готовящегося кофе ударяет ему в ноздри уже после того, как он закрывает за собой дверь и делает в гостиную первый шаг. Любой другой агент на его месте, почти наверняка схватился бы за пистолет или хотя бы кочергу, но у Альберта нет даже таких вариантов. Поэтому он просто осторожно и медленно делает ещё пару шагов, пока из-за закрывавшей весь вид колонны не показывается наконец кухня, и он не вздрагивает всем телом, встречаясь взглядом с героем своего недавнего сна.

Паника накрывает его с головой, сдавливая горло, но отпускает почти моментально, потому что глаза у этого Дейла чистые. Потому что теперь он всё-таки вспоминает, что сам привёз его, в дюпель пьяного, сюда.

+2

6

Дейл замечает это практически сразу, еще не дойдя до кофеварки.
Замечает – и сперва замирает на месте на несколько секунд, затем подходя чуть ближе.

В самой пробковой доске на стене нет ничего особенного – за исключением того, что одна из них сейчас висит на кухне у Альберта. Так или иначе, но подобные доски развешены по всему Бюро – чаще всего так бывает намного удобнее сортировать материалы, да и те ко всему прочему всегда находятся перед глазами, за них всегда цепляется взгляд и таким образом они точно не могут куда-то затеряться.
Потому Купера заставляет замереть не само наличие доски – а то, что на ней.

Дейл чуть хмурится, разглядывая фотографии, взятые, судя по всему из личных дел; разглядывая лица тех, кого он видит практически каждый день на протяжении вот уже почти трех лет. Только фотографии Альберта здесь почему-то нет – и это второе, что Купер успевает заметить.
Потому что первое, что он замечает – фотографию Уиндома, висящую отдельно от всех в левом нижнем углу. Воспоминания об Эрле уже не срабатывают в голове болезненным и тревожным триггером – Дейл лишь чувствует что-то смутное где-то на периферии сознания, которое даже не приходится самостоятельно куда-то отгонять.
Потому что следующая мысль тревожит куда сильнее –

Нет фотографии Альберта. Как если бы он сам решил отделить себя от всех остальных, дистанцироваться и никоим образом не связывать.
Он не может знать совершенно точно, какой смысл вкладывал сам Розенфилд, но все вдруг кажется совершенно однозначным.

Купер отводит взгляд от доски, невидящим взглядом всматриваясь куда-то в сторону окна и потирая ладонью затылок, взъерошивая и так безнадежно растрепанные после сна волосы.
Дейл вдруг чувствует себя так, словно он ворвался сюда без спроса и все бесцеремонно разворошил – хотя он даже не прикоснулся к фотографиям.
Он чувствует себя так, словно он увидел то, что не должен был увидеть.

Купер делает глубокий вдох, с трудом преодолевая вязкий ком в груди. В голове проскальзывает мысль о том, что, возможно, доске с этими фотографиями уже больше года – потому что он вполне может прикинуть примерный период, когда в ней могла появиться необходимость.
А еще – мысль о том, что вот эта деталь говорит об Альберте куда больше, чем мотоциклетный шлем и модели болидов.

Дейл снова обращает взгляд на доску. Отсутствие Розенфилда на ней начинает резать глаза, поэтому Купер решает все-таки заняться приготовлением кофе.

В какой-то момент в голове всплывает мысль о том, что, возможно, стоило бы просто тихонько уйти. Возможно, раньше он бы так и сделал – однако сейчас уходить вот так просто без ответа и привета совершенно не хочется.
А кофе – как компенсация за возню с его пьяным телом. Дейлу даже в какой-то степени становится стыдно за то, что он настолько по-дилетантски не рассчитал количество выпитого алкоголя.

Звук чужих шагов Дейл успевает различить где-то на заднем фоне как раз в тот момент, пока сам находится в поисках кружек – кофеварка уже к тому времени успела отшуметь свое, поэтому появление Розенфилда не становится неожиданностью.
Зато становится кое-что другое.

– Доброе утро, Альберт, – достав из шкафчика пару кружек, произносит Дейл, обращая взгляд на Розенфилда – а потом так и застывает на несколько секунд с кружками в руках.

Он вдруг невольно задумывается о том, что много раз видел Альберта без пиджака – просто в рубашке или в рубашке и в халате поверх; видел того без галстука и даже в какой-то неформальной одежде.
Но чтобы вот так, как говорится, безо всего – ни разу.

Дейл запоздало понимает, что откровенно пялится – да еще и ко всему прочему едва ли не с приоткрытым ртом.
За прошедшее время он в принципе стал обращать на Альберта гораздо больше внимания, хоть это по большей части осознавалось постфактум и происходило где-то на уровне подсознания. Хоть ему и удавалось делать это максимально незаметно – благо, что до откровенного сталкерства не доходило.
Дейл прекрасно понимает причины – пусть поначалу те и вызывали приступы рефлексии. Однако, со временем более или менее оформившись, оно все стало восприниматься иначе.
Все то же принятие – только на этот раз каких-то своих собственных интенций, эмоций и чувств.

Он на самом деле смотрит на Альберта слишком долго – хотя, отчасти это можно списать на утреннюю заторможенность.
Отведя, наконец, взгляд от Розенфилда, Дейл гремит кружками чуть громче, чем, наверное, того следовало, и, прочистив горло, начинает разливать кофе.

– Надеюсь, ты не имеешь ничего против того, что решил тут у тебя немного похозяйничать… Все-таки, в какой-то степени с меня причитается – прости, если доставил тебе проблем вчера, Альберт. И спасибо, – с виноватой улыбкой добавляет Купер, размешивая сахар в одной из чашек и рефлекторно стараясь делать это как можно тише – потому что отголоски головной боли будто бы начинают резонировать вместе с повышающимися децибелам постороннего шума.
– На самом деле, я никогда не напиваюсь до настолько критической кондиции… По правде говоря, я по большей части равнодушен к алкоголю и в принципе почти не пью, – пожав плечами добавляет Дейл, беря кружки в обе руки, чтобы поставить их на кухонную стойку. – Хотя, наверное, после вчерашнего ты мог подумать несколько иначе, – фыркнув, продолжает Купер. – И да, у тебя закончились сливки. По крайней мере, я их не нашел в холодильнике.

Подвинув в сторону Альберта кружку с его кофе – две ложки сахара, пускай и без сливок в этот раз – Дейл улыбается Розенфилду, а затем, коротко кивнув на доску с фотографиями позади него, как бы между прочим добавляет прежде, чем сделать глоток из своей кружки:
– Мне кажется, там не хватает одной фотографии.

+1

7

Он тоже замирает, глядя на Дейла и одной своей частью пытаясь понять, боится ли он его, его присутствия, его взгляда, его голоса. Пытается разобрать, что происходит с этим чувством удушливой паники, что сковало его по рукам и ногам всего несколько мгновений назад. Это неожиданное обнаружение кого-то у себя дома? Ведь у Альберта с тех самых пор, как он обосновался в Филадельфии, до утра оставался всего несколько раз только один человек, и привыкнуть к подобному Розенфилд просто не мог. Или это страх перед самим Купером, ведь та тварь при атаке всё же использовала для этого его тело, его лицо.
Или же дело просто в недавнем сне, и подобная реакция - лишь его результат, который пройдёт со временем?

Другая его часть параллельно думает о том, каким могло бы быть это - и не только это одно - утро, если бы между ними что-то было. Если бы это что-то хотя бы теоретически было возможно. Картины ему рисуются самые разные, но ни в одной из них нет ничего через чур откровенного или предосудительного.

Но в итоге он тоже засматривается, разве что куда-то внутрь себя, различая перед глазами только лишь силуэт Дейла и смутно слыша какую-то произнесённую им фразу. Он даже на минуту забывает, что почти раздет, и принимать гостей в подобном образе в высшей степени неприлично. Из ступора его выводит только бряцание кружек в руках отмеревшего Купера. И вот вслед за возвращением в реальность приходит что-то отдалённо похожее на стыд, а потому Альберт чуть отворачивается, оказываясь к своему гостю боком и инстинктивно прикрыв часть груди рукой.

- Брось, Купер, - отзывается патанатом, всё так же глядя куда-то в сторону, а потом решив свернуть и отложить на край дивана подушку и всё ещё лежащий на нём комком плед. - Ты взрослый мальчик и не обязан передо мной оправдываться. Если тебе станет легче - инициатива была не совсем моя. Гордон сказал, что тебе пора домой, но для самостоятельной поездки на такси ты был не в кондиции. Я же поленился тащить тебя на твой этаж, а потом пиликать домой через полгорода, - закончив с "заправкой" импровизированной кровати, он выпрямляется и критически оглядывает фронт своей работы. - Так что скорее это я должен извиниться, что поставил тебя в неловкое положение, затащив к себе домой.

Он морщится. Здесь и сейчас, учитывая его полуголый вид, это отчего-то звучит гадко. Если не сказать "жалко" - как отчаянная попытка влюблённого идиота обратить на себя внимание, провести с объектом своего неразделённого чувства чуть больше времени.
Альберту становится невыносимо неуютно в собственном теле, но он делает над собой ещё одно усилие и не позволяет себе моментально ретироваться, потому что Купер всё ещё с ним разговаривает.

- Сливки? - чуть хмурясь, переспрашивает Розенфилд, снова выходя из-за колонны и оказываясь частично на кухне. - Да, вполне может быть. Была слишком занятая неделя - совсем не до кофе.

Он смотрит на кружку, что Дейл подтолкнул в его сторону с недвусмысленным намёком, и на секунду задумывается о том, что, может быть, всё не так уж и плохо? Купер, вроде бы, не слишком против - претензий не предъявляет и не возмущается. На неудачный выход Альберта из спальни тоже не шибко жалуется, делая вид или на самом деле считая, что ничего такого в его оголённом торсе нет. А вот Ремарка про фотографию застаёт его врасплох - он поднимает глаза на коллегу, не сразу понимая, о чём идёт речь. Для него Стена Голубой Розы давно стала неотъемлемой частью интерьера и жизни, он даже не подумал о том, что Дейл её не видел и даже ничего о ней не знал.

- Разве у нас появился новый агент? - с сомнением совершенно серьёзно спрашивает Розенфилд, оборачиваясь и тоже глядя на свою доску. - Впрочем.. - он слегка усмехается и опускает глаза. Ему даже на секунду не приходит в голову, что Купер может иметь в виду его самого. - Наверное, ещё одна вещь, о которой Гордон забыл мне рассказать.

В его голосе уже нет ни обиды, ни возможного упрёка, лишь капля иронии, больше уже обращённой на самого себя. Разумеется, Гордон ничего не забывает - если он чего-то вам не говорит, значит, по его высококвалифицированному мнению просто не положено. К этому моменту Альберт уже вполне к этому привык.

Тогда, в далёком и едва реальном сейчас феврале, когда Дезмонд привёз его домой из больницы, первое, что Розенфилд сделал, это снял доску и поставил её вниз, фотографиями к стене.

Он собирался уйти, и всё это, соответственно, выбросить. Но дни шли, и по результатам того инцидента Дейл получил благодарность и поздравления от Коула, закреплённые рукопожатием, а Альберт - очередную головомойку от Джеффриса. Он тогда не писал никаких полноценных рапортов, сославшись на свои травмы и вообще послав Филлипа не единожды к чёрту. Он никому не рассказывал, что произошло на самом деле, как им удалось выбраться и что именно для этого предпринял Альберт. Ему навязывалась драка, Нечто в теле Купера гналось за ним с пистолетом, вывело на улицу, Розенфилд пытался скрыться в лесу, но был настигнут. Когда он падал, ударился головой о пень - или камень? - и отключился. Когда пришёл в себя, всё уже было кончено, и он просто эвакуировал агента Купера со стремительно погружающегося в ещё больший хаос места событий. Официальная версия для неофициального расследования тайной опер-группы в составе Филадельфийского Бюро ФБР. Официально их вообще там быть не должно было и уж с этой проблемой Джеффрис мог разбираться как хотел.

Дальше - больница. Дальше - ничего.
Купер был молодец - обезвредил ещё один рассадник зла. Его же следующим вечером стыдил Филлип, потому что он, видите ли, желает сдаться только лишь из-за того, что кое-кто не отвечает ему взаимностью.
Альберт смолчал и тогда.

Со временем пришло понимание, что при всей его отвратительной жёсткости и несносной привычке совать свой нос в чужие дела, Джеффрис был прав. А ещё это была его работа. Альберт не покинул их отделение Бюро и ещё через неделю вернул на место доску. Критически оглядев её, он сместил фотографию Уиндома из центра в левый нижний угол - но та всё ещё доминировала в композиции за счёт своего увеличенного размера.

Потом он вдруг склонил голову чуть в сторону и медленно снял своё фото. Это давало ответы на почти все его вопросы и слишком многое расставляло по местам, чтобы быть всего лишь совпадением. Все эти стычки с Гордоном, всё это поведение Дезмонда и Филлипа, в конце концов то, что он считал "выходкой" Купера с обманным вывозом его в лес - всё это резко обретало смысл, стоило только убрать его самого из уравнения.
Альберт опустил глаза на свою фотографию. Он не был частью Голубой Розы - только лишь техническим специалистом, её обеспечивающим.

И это нормально, и так и было с самого начала. В этом была его работа - он даже не был в полном смысле этого слова специальным агентом. Это звание он носил чисто формально, по факту являясь обычным судмедэкспертом. Он не выходил в поле, не ездил на задания самостоятельно, только сидел в штаб-квартире в лаборатории и ковырялся в трупах. А потом случился Купер, вытащивший его на место и втравивший в погоню за призраком (почти натуральным призраком, между прочим). И через три месяца снова, потащил его за собой, словно напарника, на особое задание. И потом, и ещё, и после.

Тот дом стал для Розенфилда прозрением. Это происшествие и все его детали открыли ему наконец глаза на истинное положение вещей - он ничего не решал, он ни в чём не участвовал полноценно, его не предупреждали, его не спрашивали - его просто использовали, он просто давал им информацию и пищу для ума. Он не был Голубой Розой, он её обслуживал. И все его претензии к ним не имели под собой совершенно никакой почвы, ни черта.

Что-то похожее на обиду, может, и появилось где-то внутри, но лишь на краткое мгновение, после которого Альберт глубоко вздохнул и воткнул ставшую ненужной кнопку куда-то сбоку, а свою фотографию убрал в шкаф. Смирение не было его коньком, но и стремление качать права тоже никогда не являлось его частью. Главное - чтобы дело делалось и делалось оно хорошо, и всякие идиоты ему не докучали.


- У меня начисто вылетело из головы, что ты здесь, Куп, - произносит он уже другим тоном, не глядя в сторону Дейла. - Так что мои извинения, и я всё же пойду оденусь. А с фотографией разберёмся после официального брифинга, если вдруг..

Если вдруг таковой последует, - думает он про себя, полным достоинства шагом направляясь обратно в комнату и закрывая за собой дверь.

Дейл очень красив даже с утра, даже после такой ночи - с виноватым выражением лица, растрёпанными волосами и в помятой одежде. Дейл приготовил ему кофе. Впрочем... он приготовил его и себе (просто это ритуал) и потому что считает, что с него причитается. Он решил, что что-то должен Розенфилду и поспешил моментально рассчитаться. Альберт не винит его - никто не любит быть ему должным даже какие-то мелочи - просто внутри отчего-то становится как-то особенно пусто.

Вытерев глаз, он цепляет из шкафа и напяливает на себя первую попавшуюся футболку. Видимо, хотя бы капельку удачи для него сегодня Вселенная припасла, потому что футболка оказывается без какого-нибудь принта, выдающего его с головой, а белой стандартной с небольшими чёрными буквами ФБР возле сердца. Потом он перебирает ещё несколько вариантов - он не уверен на все сто, что его одежда подойдёт Куперу, но попробовать всё равно можно. Увы, вторая по нейтральности футболка, что у него оказывается, украшена призмой с обложки альбома Pink Floyd. Но делать нечего, так что в пару к ней он выбирает джинсы - гражданская одежда всегда была Дейлу к лицу и воспринималась им куда легче.

- У тебя поразительно свежий вид для человека так провёдшего ночь, - он заговаривает издалека, чуть приподнимая вещи, когда вновь оказывается в поле зрения агента. - Однако, если что - можешь переодеться и ванная в полном твоём распоряжении.

Уложив вещи на свободный стул, он всё же присаживается наискосок от Дейла и для приличия совершает таки глоток приготовленного в дар кофе. Затем, чтобы занять руки, глаза и частично разум, тянется к небольшой вазе фруктов и принимается сосредоточенно чистить позаимствованный оттуда мандарин.

- Может, хочешь есть? Вряд ли у меня будет бойскаутский завтрак из тостов с арахисовым маслом, но есть позавчерашнее ризотто с трюфелями. - Ляпнув это, он хмурится. - Это... разумеется, если твой желудок готов принять что-то крупнее кофе.

Его пальцы замирают, не отодрав последний кусочек оранжевой шкурки от плода, потому что, если перестать строить из себя обиженную недотрогу и наконец присмотреться получше к лицу Дейла, становится понятно, что он, скорее всего, предпочёл бы всему вышеперечисленному аспирин. Впрочем, есть кое-что гораздо хуже этого осознания: когда он замирает в такой позе, становится наконец заметно, что его пальцы дрожат.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-12-21 13:53:11)

+2

8

Дейл невольно вздергивает брови в непонимающем выражении, когда Альберт вдруг задает вопрос о новом агенте, и вновь обращает свой взгляд на доску с фотографиями. А следом в голове проскальзывает мысль – получается, что он изначально не поместил себя в один ряд со всеми остальными агентами? Или же в какой-то момент по какой-то причине решил снять свою фотографию?
Отчего-то более вероятным кажется второй вариант развития событий – на это раз Купер осматривает доску более тщательно и даже с такого расстояния замечает канцелярскую булавку, одиноко приколотую с краю, которую Дейл отчего-то не заметил с первого раза.

Отвлекшись на это, он даже не успевает толком среагировать и что-то на это ответить – потому что после очередной своей фразы Альберт скрывается за дверью спальни.
По правде говоря, если так подумать, то сам Купер не имел никаких проблем с недостатком одежды на теле Розенфилда – осознание этого ударяет в голову на столько же внезапно, на сколько кажется естественным – и потому даже не очень ошарашивает.

Дейл снова задумывается о том, что все же чувствует себя непривычно-странно, находясь сейчас на кухне у Альберта – а до этого практически проведя ночь на его диване в гостиной.
Но пусть это чувство и непривычно, однако вместе с этим Купер ощущает что-то теплое и щекочущее внутри, где-то в самом солнечном сплетении – даже несмотря на то, что утро в квартире Розенфилда в какой-то степени началось несколько неловко для них обоих.

Альберт возвращается уже спустя пару минут – и Купер успевает по себя отметить, что обычная, даже в большей степени домашняя одежда смотрится на Розенфилде удивительно органично – пусть и слегка непривычно на первый взгляд.
Упоминание бойскаутского завтрака вызывает у Дейла невольную улыбку, которую он тщетно пытается скрыть за кружкой. На самом деле, тосты с арахисовым маслом он не ел тысячу лет – и именно сейчас ему кажется, что, возможно, стоит восполнить этот досадный пробел, как некий привет из детства и тех самых бойскаутских времен.
– Спасибо большое, Альберт, слегка освежиться мне уж точно не помешает, что бы ты там ни говорил насчет моего внешнего вида. А что касается завтрака… Я думаю, в нашем случае разумнее будет закинуться таблетками от головы. На брудершафт, – со смешком отзывается Купер, отпивая кофе из кружки. – В любое другое время я бы и сам с удовольствием приготовил завтрак, но учитывая последствия вчерашнего вечера, я решил ограничиться кофе… Хотя, конечно, ризотто с трюфелями звучит очень даже интригующе, знаешь.

Улыбнувшись, Дейл чувствует распространяющийся по кухне свежий цитрусовый запах – и с несколько секунд молчит, глядя на то, как Розенфилд чистит мандаринку.
– И все-таки, Альберт, я снова про фотографии, – спустя пару мгновений произносит, наконец, Дейл, решая вернуться к повисшей в воздухе теме, которая так и осталась не проясненной до конца. – На самом деле, я уже ничему не удивлюсь – даже если Гордон вдруг решит набрать перед Рождеством целый новый отдел и преподнести это как нечто само собой разумеющееся, – фыркает Купер, обхватывая ладонями кружку, а затем добавляет после короткой паузы, поднимая взгляд на Розенфилда: – Так или иначе, Альберт, когда я говорил про недостающую фотографию, я имел в виду тебя.
Дейл не говорит этого вслух, но слегка осуждающий взгляд из-за кружки, когда он делает очередной глоток кофе, так и говорит: «Неужели это не очевидно?»

– Учитывая то, что ты оставил даже Уиндома, а себя никак не обозначил… – начинает Дейл, снова делая паузу, чтобы коротко взглянуть в сторону доски, а потом продолжает, невольно чуть понизив голос: – По правде говоря, Альберт, я не представляю нас без тебя – так что на твоем месте умалять свою собственную значимость это равно отрицанию всего того, что ты делал для всех все эти годы, работая в Бюро.

Он замолкает на несколько мгновений, внимательно глядя на Розенфилда, а затем, слегка подавшись вперед, протягивает руку, осторожно накрывая своей ладонью ладонь Альберта.
Но даже несмотря на всю кажущуюся осторожность жеста, сам Дейл лишь полторы секунды спустя осознает это действие – как будто бы с опозданием.
Как будто бы мозг никак это не регистрировал, а само тело действовало по наитию. Возможно, отчасти именно так и есть.

– И я уже не говорю о том, что ты не раз делал конкретно для меня, – мягко улыбнувшись, продолжает Дейл, глядя на Розенфилда, и слегка сжимает его ладонь. – Но это уже само по себе значит очень и очень многое и тянет куда больше, чем на одну только фотографию. Так что – что бы ты там себе ни думал, Альберт, это в корне неверно.

+1

9

- На брудершафт пьют, а не закидываются таблетками, - осторожно замечает судмедэксперт, несколько сбитый с толку таким внезапным предложением и лёгкой сменой тона.

Такого рода шутки Куперу не свойственны, и наивность его не столь всеобъемлюща, чтобы он не был в курсе всех особенностей этого ритуала. Может, просто алкоголь всё ещё не выветрился из него до конца и по-прежнему акцентирует его и так периодически чрезмерную дружелюбность? Да, скорее всего, в этом дело. Альберт кисло улыбается, всё ещё глядя на оранжевый плод.

А Дейл меж тем снова заговаривает о фотографиях. Целый новый отдел в качестве подарка на Рождество – да, вполне в духе Гордона. Причём, зная Коула, вполне можно сказать, что это был бы самый безобидный и наименее вредный для здоровья – как физического, так и психического – вариант. Так что в каком-то смысле он был бы даже рад пополнению. И вообще, и Голубой Розы в частности, пусть это и значило бы для него кучу геморроя в последствии. Полуобернувшись, он снова коротко смотрит на доску – нет, он им совершенно не завидует. Всё гораздо, гораздо хуже – он за них боится.

"Я имел в виду тебя", и Розенфилд оборачивается, глядя на Купера слегка сощурившись и хмурясь от непонимания. нет, совершенно не очевидно после всего дерьма, в которое вы меня окунули."

И в этом же непонимании слушает весь остальной монолог, пропуская момент, когда Дейл чуть подаётся вперёд. Когда его ладонь касается кожи Альберта, тот едва не подпрыгивает, ощутимо вздрогнув и от неожиданности, и от резко подкатившего к горлу страха перед собственными реакциями, и от того разряда тока, что прошиб всё его тело от такой маленькой ерунды. Он опускает глаза и так и смотрит, не в силах оторваться от соединения их рук. Это – что-то новое, что-то выпадающее из привычной картины даже не признающего такую банальность, как личное пространство, Дейла Купера.

А ещё его слова, и этот чёртов мягкий чарующий голос, ослепляющий, одурманивающий и убаюкивающий своей бархатистостью. И эти слова. Дейл слишком близко, Дейл держит его за руку, и поцеловать его смертельно хочется, тем более, когда для этого стоит наклониться лишь чуть-чуть.

Альберт делает глубокий вдох, одной только силой разума отгоняя накатывающий жар и застилающий глаза туман. На короткое мгновение он зажмуривается и напоминает себе, что всё это слишком похоже на участливо расставленную для него жизнью ловушку. Всё слишком хорошо идёт, укладываясь одно к одному – беспомощный Купер остаётся у него на ночь, а утром варит ему кофе, застаёт его без футболки, и открывает его небольшой секрет (и почти наверняка не один, пусть все они по сути своей секретами и не являются), и вот теперь держит его за руку, пытаясь проникновенно глядеть в глаза и говорит о его важности.

Стоит только чуть-чуть дать слабину, совсем едва оступиться, и дороги назад уже не будет. Если прошлый раз Дейл не помнит, и всё сошло ему с рук, то в этот раз объясниться будет сложно. Это будет коллапс и полная потеря даже такого жалкого подобия дружбы, что у них сейчас есть. Альберт знает – он уже в такую ловушку однажды попадал.

Поэтому он просто переводит глаза на свою кружку, чуть сжимая пальцы Купера в ответ и единожды проводя по его коже большим пальцем.

- Мы оба знаем, почему я делаю то, что делаю, - не без труда заговаривает Розенфилд, отдирая таки последний кусок кожуры от фрукта, но не торопясь его есть, - и для тебя, и для всех остальных.

Он имеет в виду свой пресловутый метод. Имеет в виду эту странную любовь, которую воспитывает в себе, несмотря на свой характер и все внешние выражения обратного, к каждому живому придурку на планете Земля. Этот метод, эта его характеристика позволяет ему в любой момент – да хоть бы и прямо сейчас – сказать Дейлу что-то вроде "Я люблю тебя" без последствий, без подозрений, без лишних домыслов и знать, что тот никогда не догадается.

Да, он всё же не боится самого Купера. Даже после всех тех полу бессонных ночей, обозначенных оставленными ему на память Домом кошмарами, после которых он приходил на работу с тёмными кругами под глазами и особенно паршивым настроением. И всё ещё любит его даже после.

- Эрл был частью оперативной группы, - всё же продолжает Альберт, когда понимает, что пауза затянулась слишком уж надолго. – И он там – как предупреждение. Что может нас ждать, если оступиться. Я не умоляю своих заслуг в Бюро, Куп - это не доска почёта. Это...

Он снова замолкает, катая по столку туда-сюда пальцем свободной руки мандарин, и хмурится, потому что сам толком не знает, что это.
Его маленький алтарь своеобразного идолопоклонничества? Его список? Его Стена Голубой Розы, но зачем она существует, зачем она там? Из-за какого-то нехорошего ощущения, возможно. Он чуть не лишился в прошлом году Дейла – хотя, в каком-то смысле это и произошло, - они все лишились Уиндома, Роза еле устояла. Альберт глупо пытался её собрать, ещё тогда не понимая своей фундаментальной ошибки. Вот, почему появилась стена – он не мог для них ничего сделать, но мог хотя бы помнить.

- И мы оба так же хорошо знаем, что я ко всему этому имею весьма опосредованное отношение, - заканчивает он, а потом подхватив вдруг фрукт со стола, направляет тот к Дейлу - может, он захочет разделить цитрус пополам?

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-12-18 15:33:35)

+2

10

Когда Дейл касается ладони Альберта, в первую секунду ему кажется, что тот вот-вот отдернет руку, как от огня. Он чувствует, как вздрагивает Розенфилд – но то скорее от неожиданности, чем от страха или чего-то подобного.
За последние полгода с лишним между ними было не так уж и много прикосновений. Не сказать, что до этого их было очень уж много – но даже прикосновений какого-то обычно дежурного характера заметно сократились.
И Дейл прекрасно знает, почему.

После Дома все стало как-то по-другому (Дейлу иногда кажется, что тот случай отпечатался в их с Альбертом памяти именно под таки обозначением).
После Дома все как будто бы потихоньку встало на свои места – но вместе с этим и приобрело какие-то совершенно другие оттенки, о наличии которых Купер никак не мог признаться – сначала самому себе, а потом и Альберту. Со вторым он пока что не особо преуспел.
После Дома Розенфилд поначалу как будто бы старался его сторониться – и Дейл не мог сказать, что подобное поведение со стороны Альберта не было оправдано. Возможно, он бы и сам чувствовал нечто подобное, если бы какая-то неведомая сущность решила вдруг завладеть телом Розенфилда и попытаться таким образом прикончить его.
Но в этот раз все было с точностью до наоборот.

Дейл иногда до сих пор просыпается среди ночи в холодном поту – потому что ему снова и снова снится, будто бы его собственное тело ему не принадлежит. Потому что он снова и снова слышит этот голос в своей голове и чувствует чужое дыхание где-то позади.
Самое страшное во всей этой ситуации – осознание факта, что ты сам себе не принадлежишь.
Это похоже на то, как если бы он сидел за рулем машины, у которой отказало управление; которая несется на всех парах, нарушая все возможные правила дорожного движения и сбивая всех пешеходов на своем пути. Осознание того, что ты ничего не можешь сделать, потому что на то не хватает каких-то своих внутренних ресурсов и сил – и потому только и остается, что наблюдать за всем этим со священным ужасом, из последних сил все-таки пытаясь вернуть контроль над своим собственным телом – но все равно тщетно.

Примерно так же Дейл чувствовал себя тогда, когда это разбивало Альберту лицо рукояткой пистолета и направляло на него дуло – его же собственными руками.

И Купер до сих пор помнит – когда Розенфилд вернулся обратно в строй после нахождения в больнице, и он, заглянув к нему в лабораторию в начале дня, не смог удержаться от объятий в качестве приветствия. Хоть Дейл и навещал Альберта в больнице, но он на самом деле был невероятно рад снова видеть его в Бюро – он на самом деле очень скучал.
И Купер до сих пор помнит, как напрягся в тот момент Розенфилд; как он буквально застыл на месте, неловко и одновременно очень сдержанно отвечая на это чуть более порывистое, чем, возможно, того следовало бы, объятие.

Это нельзя было назвать страхом в его полном понимании – но что-то такое, тем не менее, явственно ощущалось. Ощущалось оно и в дальнейшем и, кажется, только сейчас успело более или менее сойти на нет.
Однако Дейл и по сей день часто задумывается о том, каково это – общаться с человеком, который едва ли не лишил тебя жизни – хоть и технически это был вовсе не он, а условный злой дух неизвестного происхождения.
Но ведь оно пыталось сделать это твоими руками – каждый раз одергивает себя Купер.

Альберт не отдергивает руку, хоть Дейлу и кажется на какое-то мгновение, что это вот-вот произойдет.
Вместо этого Розенфилд чуть сжимает его пальцы – а когда начинает говорить, то голос его звучит на полтона ниже. Куперу даже кажется, что его ладонь немного расслабляется после этого мимолетного мгновения смутного напряжения.

Мы оба знаем, почему я делаю то, что делаю.
И Дейл едва заметно кивает в ответ, опуская глаза и некоторое время глядя на их ладони. Альберт вдруг замолкает – а когда заговаривает снова, Купер не может толком сказать, сколько именно прошло времени в этом молчании. Как если бы время замерло – и они оба вместе с ним.
При упоминании Уиндома Дейл поднимает взгляд на Розенфилда, всматриваясь в его лицо внимательно и чуть тревожно. Он чувствует страх – но на этот раз страх совсем другого рода. Страх не за себя, а за других – за всех них, которые из раза в раз заигрывают с бездной, рискуя в один прекрасный день провалиться туда без всякой надежды на благополучное возвращение.

– И все-таки вынужден с тобой не согласиться, Альберт, – улыбнувшись уголком губ, после небольшой паузы произносит Дейл, принимая очищенную мандаринку. – Кто, как не ты, имеет ко всему происходящему самое что ни на есть прямо отношение? И я считаю, что ты имеешь полное и безукоризненное право на то, чтобы и твоя фотография висела вместе с остальными. Потому что в нашем деле важен каждый, без исключений.
На этой фразе он разламывает мандаринку, протягивая одну половину Розенфилду, а сам, отделив от своей одну дольку, начинает методично очищать ту от белых прожилок.

– Ведь если убрать тебя, Альберт… Будет уже совершенно не то, – продолжает Дейл, сосредоточенно очищая дольку мандарина, и добавляет чуть тише: – И без тебя мы попросту потеряемся в беспросветной темноте.
Полностью избавив дольку от надоедливых прожилок, Купер поднимает взгляд на Розенфилда и отправляет в рот кусочек мандаринки, затем добавляя:

– И поэтому, Альберт, обещай мне, что когда я приду к тебе в следующий раз, твоя фотография будет висеть на месте.

Отредактировано Dale Cooper (2017-12-19 00:00:30)

+1

11

- Разумеется, будет уже не то, вам ведь придётся работать с какими-нибудь доморощенными остолопами, - хмыкает Альберт, внимательно наблюдая за тем как Купер дочищает в принципе и так уже готовый к употреблению мандарин. Он успевает совсем едва заметно улыбнуться до того, как слышит следующий комментарий, и вот тот уже заставляет его вновь нахмуриться, на этот раз совершенно иначе.

За время их дистанцирования друг от друга он успел уже и позабыть, что в тихом омуте Дейла Бартоломью Купера на самом-то деле водятся весьма разномастные черти. И что обычно светлый, тошнотворно оптимистично настроенный мальчишка имеет отвратительную привычку легко проваливаться в этот самый омут с головой, принимая на себя все грехи мира и чуть ли не искренне считая себя виноватым во всём. Он напряжённо размышляет об этом, пока мнёт в руках свою часть мандарина, без дополнительных манипуляций всё же отправляя две или три слипшиеся дольки в рот. А потом почти картинно, почти искренне вздёргивает брови, слыша следующие слова.

- Кто тебе сказал, что будет следующий раз? – фыркает было Розенфилд, а потом внутри у него что-то щёлкает.

Что-то, спровоцированное этим шёпотом, этой фразой, вроде бы бредовой и не вполне уместной, но в устах Дейла содержащей уж слишком много дополнительного, скрытого смысла. Это какая-то смутная тревога, которую Альберт чувствует почти каждый раз, когда видит голубую розу. Ощущение чего-то такого, тяжёлого и неотвратимого, что он не в состоянии обозреть и определить, а, может, и остановить. Он бросает недоеденный мандарин, обхватывает обе ладони Купера и чуть тянет на себя, заглядывая ему потом в слегка ошарашенные глаза.

- Никакой темноты, слышишь меня, Дейл? - Этот порыв слишком внезапен и резок для него самого, и Розенфилд не успевает его перехватить. Уронив в замершую тишину кухни последний звук, он понимает, что, наверное, всё же перегнул палку, и если прошлое прикосновение ещё было куда ни шло, то это уже можно считать лишним. Альберт коротко смотрит на их руки, а затем снова поднимает глаза на Купера, чуть сжимая его ладони. – Обещание за обещание. Я добавлю в это сборище своё фото, а ты не будешь теряться, ладно?

А потом, чтобы не дать ему опомниться и что-то толком ответить, а себе – привыкнуть к ощущению его тёплой кожи у себя под пальцами, отпускает руки Купера и встаёт со своего места, едва допив кофе. Сидеть вот так – в тепле разгоревшегося за окнами зимнего солнца, держась за руки и ведя своеобразные беседы чёрт знает о чём, ему более чем нравится. Это какое-то совершенно сумасшедшее утро – мало того, что Дейл спустя столько лет знакомства неожиданно оказывается у него дома – без подготовки и приглашения, - так они ещё и разговаривают друг с другом по-человечески чуть ли не впервые с того злосчастного февраля. Почти так, как если бы они и в самом деле были друзьями, а не волею судеб слегка сблизившимися коллегами.

Иногда Альберту невыносимо хочется вернуться к прежнему режиму их общения, достигшему кульминации развития в той, теперь далёкой, словно звёзды, поездке в Бэдлэндс. Тогда между ними целых несколько дней не было никаких стен – ни фактических, ни фигуральных – только дорога, пляшущий над ней раскалённым маревом горизонт, негромко вьющийся мелодичный рок, прохладный ночной воздух и звёзды. Было и много опасности, глупости и авантюризма, чистой и незамутнённой интуиции и жутковатых снов, были неожиданные приступы астмы и даже момент, когда Альберт впервые по-настоящему за Купера испугался, но в остальном... Он вспоминал те дни с теплотой, пусть та и скапливалась тяжестью на сердце и отдавала тоской весь последний год. Пусть он и понимает, что вернуть что-то такое, увы, невозможно, когда оно безвозвратно утрачено, перемолото в жерновах тех событий, что последовали позже. Кэролайн и их увлечение. Эрл и их шахматные партии. Питтсбург.

Вот – настоящая жизнь Дейла, пусть она сейчас и кажется разрушенной, а та поездка – лишь случайность, сбой, рабочая необходимость, участие Розенфилда в которой было обусловлено по сути только тем, что он изначально участвовал в деле и тот буйный дух оставил на нём свою метку.

Он как-то отстранённо и бесцельно роется в шкафу, формально пытаясь найти аспирин. Как бы ему ни хотелось провести всё субботнее утро, а затем и, пожалуй, весь день, просто сидя с Дейлом за мандаринами и кофе (можно даже ни о чём не говорить), он элементарно не имеет на это никакого права. С этим со всем надо что-то делать, но он решительно не представляет, что. А потом, среди медицинских препаратов разнообразного назначения и специй, отчего-то оказавшихся в одном шкафу, ему попадается то самое фото. Как и почему его фотография с доски оказалась в этом шкафу, а не на положенном фотографиям месте, он затрудняется сказать. Но и времена те, когда всё это происходило, были не самыми ясными – много чего творилось тогда в голове и душе.

Вслед за этой карточкой находится и баночка аспирина, подозрительно схоронившаяся за этим клочком бумаги с его лицом. Альберт чуть склоняет голову в сторону, с осуждением глядя на открывшийся ему набор, затем медленно достаёт баночку вслед за фото и возвращается за стойку. Сначала многозначительно ставит перед Дейлом аспирин, а потом укладывает симок, слегка загнув уголок и шлёпнув им о деревянную поверхность.

- Похоже, сегодня твой день, - произносит Розенфилд, сам не понимая, что имеет в виду, и отправляет в рот последний кусочек мандарина.

+2

12

Фраза про следующий визит вырывается как будто сама по себе – но ощущается вдруг невероятно правильной. Говоря ее, Дейл именно это и имеет в виду. Говоря ее, Дейл не верит – он отчего-то точно знает, что еще окажется дома у Альберта.
Он не знает, откуда эта уверенность – но осознание этого заставляет тепло под ребрами расширяться и увеличиваться в размерах. Куперу кажется, что оно вот-вот выйдет за пределы его собственного тепла и заполнит собой кухню – настолько этого тепла много.
И потому в ответ на реплику Альберта он только и может, что широко улыбнуться и фыркнуть себе под нос – как будто бы Розенфилд только что не съязвил в своей привычной манере. Но отчего-то именно эти интонации в его голосе кажутся какими-то невероятно родными.
По этому всему он тоже ужасно скучал.

Но ответить на это Купер ничего не успевает – потому что в следующую секунду Альберт хватает его за руки, сжимая его ладони так сильно, словно Дейл вот-вот испарится и исчезнет.
От неожиданности он едва ли не опрокидывает свою кружку с кофе – а когда поднимает взгляд на Розенфилда, то чувствует, как собственное дыхание на пару секунд замирает, закручиваясь узелком где-то в легких.
Потому что Альберт смотрит на него так, словно хочет заглянуть к нему в душу, а потом и вовсе говорит такое, что Дейл чувствует, как само время вокруг них застывает.
Розенфилд зовет его по имени – и Купер понимает, что дело серьезное. Розенфилд зовет его по имени – и одно это как будто бы заставляет Дейла слушать Альберта вдвое внимательно.
На мгновение он успевает заметить, насколько близко они сейчас сидят друг к другу – даже ближе, чем до этого.

Никакой темноты, слышишь меня?
И в этот момент Дейл чувствует, что готов пообещать Альберту все, что угодно. Он и сам не хочет пропадать и теряться, не хочет становиться вечным заложником непроглядной бездны – не хочет стать тем, кем стал Уиндом.
Он хочет пообещать ему это – Купер готов поклясться чем угодно – но в то же время он понимает, что темнота это не то, отчего можно откреститься так просто. Дейл уже чувствовал на себе действие этой самой темноты – и все еще продолжает чувствовать в своих снах.
Куперу хочется ответить – но слова как будто бы застревают комом в горле. Вместо этого сил хватает только на короткий кивок – и на мгновение Дейл сжимает ладони Альберта чуть сильнее.

Розенфилд отпускает его так же резко и внезапно, вставая со стола и отходя к шкафчикам, начиная что-то сосредоточенно в них выискивать. Дейл находит в себе силы вздохнуть полной грудью лишь три секунды спустя – а затем делает глоток уже чуть остывшего кофе.

Он будет стараться – и в следующий раз темноте придется очень сильно постараться, чтобы так же, как и в прошлый раз, захватить его с головой. На секунду Дейл сжимает ладони в кулаки, все еще словно бы чувствуя тепло кожи Альберта под пальцами.
А еще Купер готов стараться изо всех своих сил – только чтобы это Дейл звучало как можно чаще из уст Розенфилда.

Купер опускает взгляд на свою половину мандаринки, принимаясь бездумно отделять дольки – а потом чуть вздрагивает, когда Альберт вдруг резко шлепает чем-то по столу. Это звук на мгновение отдается в голове гулом набата, заставляя чуть нахмуриться.
Сначала Дейл поднимает на Розенфилда слегка удивленный взгляд, не понимая, что тот имеет в виду – и лишь после обращает свое внимание на фотографию, сунутую ему прямо под нос. Он придвигает ее к себе чуть ближе, рассматривая несколько секунд с легкой улыбкой на губах, когда понимает, кто именно на ней изображен, а затем осторожно проводит по фотографии ладонью, приглаживая чуть измятый уголок –  возможно, чуть более тщательно, чем нужно.

Позволишь? – чуть вздернув брови словно бы одним только взглядом спрашивает Дейл, а затем, не дожидаясь ответа, встает со стула, прихватывая с собой фото, огибает стойку и подходит к висящей на стене доске, останавливаясь прямо напротив. Отцепив бесхозную булавку, Купер с пару секунд прикидывает, куда поместить фото – и в итоге прикрепляет то рядом со своим собственным.
Отступив на шаг назад, некоторое время он молча рассматривает получившуюся композицию – так, словно это какое-то произведение искусства, а не просто пробковая доска с фотографиями на ней.

– Так-то лучше, – кивнув самому себе, резюмирует, наконец, Дейл, уперев кулаки в бока, а затем поворачивается к Розенфилду, со всей серьезностью добавляя: – И не вздумай снова снимать, Альберт.

Он возвращается на свое место, только сейчас замечая таблетки аспирина, на которые не обратил внимания до этого, слишком увлеченный рассматриванием фотографии и возвращением ее на свое законное место. Хоть Дейл и чувствует, что за это время головная боль все-таки успела слегка поутихнуть, но все равно решает не усугублять и отсыпать себе дозу аспирина.
– Спасибо, – улыбнувшись, произносит Купер, а затем, спустя пару секунд короткой паузы, добавляет уже серьезнее: – И да, Альберт, я… Я не потеряюсь, обещаю. По крайней мере, я буду стараться, чтобы этого не произошло.

+1

13

Дейл радуется внезапно найденной фотографии и возможности повесить её самостоятельно, как ребёнок радуется новой бейсбольной карточке. Розенфилд вдруг задумывается над тем, собирал ли его коллега в детстве эти самые карточки и как мог выглядеть, как могли светиться его глаза, когда он вдруг обнаруживал какой-нибудь редкий экземпляр. Сам Альберт никогда не интересовался ими, но внимательно наблюдал за чуть ли не всеобщим помешательством вокруг. Бейсбол в какой-то момент имел для Америки и Американских детей какое-то совершенно безумное значение.

Купер разглаживает и расправляет его фото так, будто на нём изображён не филадельфийский судмедэксперт, а как минимум Йоханес Вагнер или Тай Кобб. Потом встаёт напротив доски и долго присматривается к ней, выискивая место. Альберт молча наблюдает за ним, развернувшись на своём стуле и гадая, в чём же секрет, где же подвох, почему для Купера это всё вдруг стало так важно? А в том, что оно действительно важно, он практически не сомневается, глядя на то, как сияет лицо брюнета, когда он наконец определяется с позиционированием фото и прикалывает его рядом со своим, как потом разглядывает результат, отступив чуть назад для лучшего обзора и уперев в бока руки – ни дать, ни взять юный Супермен.

- И не вздумай снова снимать, - серьёзно, почти сурово велит он потом, разве что не грозя Розенфилду пальцем.

- Как скажете, агент Купер, - с лёгким оттенком иронии отзывается Альберт, наблюдая за тем, как тот возвращается за стол и всё же откупоривает баночку аспирина.

Обещаю, говорит он, постараюсь. И Альберт против воли совсем едва хмурится – знает он все эти его "постараюсь". Это сейчас, сидя здесь, когда ничего не мешает, ни по какому следу он идёт, а перед его носом не маячит очередная жертва в беде (чаще всего – молодая девушка), Дейл говорит так. Но когда появляется дело, когда справедливость настойчиво требует от него восстановления, жизни спасения, а Вселенная – всё новых и новых подвигов и самопожертвования, что-то будто бы застилает ему глаза. Он будет рваться вперёд, презирая опасность, здравый смысл и собственное благополучие. Он моментально забудет про все свои обещанные старания, стоит чему-то такому замаячить на горизонте, это как пить дать. Таков уж он, Дейл Купер.

- Похоже, мне придётся проследить за этим, а, Куп? – полу-шутливо полу-серьёзно говорит Розенфилд, сгребая в одну кучу свои мандариновые шкурки и белёсую стружку, оставленную брюнетом, в одну кучку и принимаясь чистить следующий мандарин. У него самого голова не болит, а вот желудок недвусмысленно намекает на то, что к этому времени выходного ему пригодился бы какой никакой завтрак. – Если ты, конечно, не будешь сильно возражать и шибко сопротивляться.

Это странная фраза. Он не осекается, произнося её и не жалеет о сказанном, пусть и не до конца понимает, как вообще подобное может быть реализовано. Они как никогда не были напарниками с Купером до, так и не стали ими после. Перспектива подобного вообще крайне сомнительна, даже если не учитывать его невнятный статус в оперативной группе Розы – у них элементарно были разные специальности. Более того, последние месяцы они не слишком часто совпадали назначениями на одни дела. Альберта словно бы изолировали ото всех и вся, условно – видимо, чисто в голове Гордона – переведя его на банальщину и совместную работу с кем угодно, лишь бы он как можно меньше пересекались с Купером. Впрочем, он мысленно качает головой, возражая самому себе, ещё вчера он не был слишком против подобного расклада. Поразительно, как всего одна ночь – или корректнее всё же будет сказать "одно утро" - меняют всё восприятие и планы на ближайшую жизнь.

Звучит это, конечно, всё слишком двусмысленно, особенно если учитывать фактическую невинность проведённой ими в одной квартире ночи. В конце концов, это не первый раз, когда они спят в одном помещении безо всяких последствий и ненужных слухов, без ненужных мыслей, опасений и сомнений. Всё же есть свои плюсы в том, что некоторые секреты остаются таковыми навсегда, не внося сумятицу и зерно раздора в отношения между людьми. Альберт, разумеется, не считает себя прокажённым из-за своих предпочтений, пусть ранние годы и имели все шансы оставить у него о себе подобное впечатление. И всё же единственный человек, с которым ему по-настоящему комфортно во всех смыслах, и которого не смущают неочевидные вкусы Розенфилда, это по-прежнему Честер.

А вот как бы отреагировал на подобную информацию о нём Дейл, Альберт предпочитает даже не гадать – это вообще тот риск, пойти на который он бы не решился, если бы не отчаянные обстоятельства прошедшего февраля. К счастью, инородная сущность, кем бы именно они ни была, полностью блокировала сознание Купера, и когда тот очнулся, смог относительно восстановить события только до половины. Альберту во второй раз за всю эту историю с проклятущим Домом невероятно повезло. Если не считать першения в горле после всех тех раз, что Купер из снов его душил, или звона в ушах после сегодняшнего выстрела, едва заметного шрама на скуле, тёмных кругов под глазами и периодической бессонницы, он очень, очень легко отделался.

- Что ещё ты тут разнюхал и куда залез, пока я спал?

+2

14

Если Дейл Купер дает обещание, то можно быть полностью уверенным в том, что он это обещание сдержит. Потому что те имеют для Дейла определенный и невероятно значимый вес.
Потому что он не обещает того, что в перспективе не сможет сдержать.

Но в случае с темнотой он все равно не уверен до конца – потому что Дейл не знает, когда еще может встретиться на их пути похожий Дом или какое-нибудь его воплощение в какой-нибудь другой форме.
Куперу иногда кажется, что он до сих пор слышит невнятные отголоски своего собственного смеха, искаженного какими-то чужими интонациями. Иногда сквозь этот смех прорывается голос, шепчущий что-то неразборчивое – но из раза в раз Дейл отмахивается от этого, как от какого-нибудь назойливого насекомого.
После того случая он долго раздумывал над тем, почему так случилось – почему он не смог противостоять этому, позволил этой твари захватить контроль.
Возможно, Дейл был слишком сломлен внутри, и потому темнота проникла так быстро и почти беспрепятственно в самые мелкие трещинки и затем взяла над ним верх. Возможно, дело в чем-то другом – в чем-то помимо этой самой сломленности, которая на тот момент сыграла главную роль и стала основной причиной.

Ему все еще кажется, что оно может вернуться.
Благо, что эта мысль не зудит страхом где-то в мозжечке – просто витает каким-то смутным осознанием, которое никак не мешает в обычной жизни. Но если оно действительно вернется, то Дейл совершенно точно не даст ему взять над собой верх. По крайней мере, очень и очень сильно попытается этого не допустить.

Похоже, мне придется проследить за этим.

Эти слова заставляют Дейла тут же поднять взгляд на Альберта – при этом он не замечает, как отсыпает себе в ладонь куда больше таблеток аспирина, чем нужно.
Спустя пару секунд тишины и каких-то своих собственных обдумываний, Купер в ответ на это улыбается уголком губ, отчего-то вдруг не находя, что и ответить – и не только потому, что дальнейшее продолжение фразы Розенфилда звучит как-то неоднозначно и в то же время многозначительно.
Мне придется проследить за этим – а это значит, что Альберт все еще готов следовать за Дейлом куда угодно, если вдруг ему понадобится его помощь. И это даже несмотря на те события темного и морозного февраля, от которых, кажется, они оба смогли окончательно оттаять только к Рождеству.

– На самом деле, Альберт, я только за, – наконец, отвечает Дейл, подкрепив свои слова утвердительным кивком. – А если я даже и начну шибко сопротивляться, то, скорее всего, это уже и не я вовсе – и лучше прибегнуть к решительным мерам по устранению этого не-меня.

Дейл вдруг думает о том, что с Розенфилдом у него есть куда больше шансов не затеряться в темноте. И именно благодаря ему они сейчас тихо и спокойно сидят на кухне – хоть они оба и хлебнули от души того февральского безумия.
И Купер даже не может сказать точно, кому из них в итоге досталось больше.

– М? – Дейл вздергивает брови в ответ на внезапный вопрос Альберта, не сразу улавливая его суть, на пару секунд затерявшись в собственных мыслях, а затем отвечает с тихим смешком: – Сказать по правде, не так уж и много – только успел заметить модели гоночных автомобилей и… – Купер смотрит мимо Розенфилда за его спину, где осталась гостиная, а потом снова обращает внимательный взгляд на Альберта: – Это ведь настоящий мотоциклетный шлем, да?

На самом деле, дай ему волю – и он бы действительно попытался рассмотреть чуть получше и разузнать чуть больше. Пусть жилище Альберта не выделяется какими-то дизайнерскими изысками, но некоторые детали говорят намного больше, чем их хозяин.
– Будь у меня чуть побольше времени, я бы успел разнюхать что-нибудь еще. Вместо этого я решил обеспечить нас кофе. Однако залезать куда-то без спроса обычно не в моих правилах, даже если того очень сильно хочется… – продолжает Дейл, однако закончить не успевает.
Попутно Купер тянется, чтоб поставить обратно на стол баночку с аспирином, которую он все это время бездумно вертел в руках – но та вдруг выскальзывает из пальцев. Рефлекторно Дейл пытается ее ухватить, но вместо этого роняет не только баночку, но еще и задевает рукой кружку с недопитым кофе, которую в итоге опрокидывает на Альберта.

Черт, – невольно вырывается у Купера, когда он окидывает взглядом образовавшееся на столе безобразие, а затем поднимает глаза на Розенфилда – а, точнее, на пятна кофе на его футболке – прежде, чем кинуться за рулоном бумажных полотенец, стоящим возле кофеварки. – Альберт, если застирать ее сейчас, то следов не останется. Снимай футболку.

+1

15

- Стра-а-анно, - задумчиво вытягивает патанатом, ребром ладони сдвигая  вместе новые шкурки и норовящие выбраться из кучки мусора белые ниточки мандариновых прожилок, - мне казалось, лезть куда-то без спроса это твоё хобби и в каком-то смысле суть любого следователя... Слушай, Куп, - добавляет он спустя мгновение, чисто автоматически кинув взгляд на горсть таблеток в ладони коллеги, - если ты не собираешься травиться...

Но закончить мысль о внеплановой предрождественской попытке суицида прямо у него на кухне с последующим промыванием желудка он не успевает, потому что в Дейле вдруг просыпается вся неуклюжесть мира. И он не только неожиданно роняет баночку анальгетика, но и опрокидывает на стойку чашку со своим недопитым кофе. Причём, по закону подлости, придаёт тому такое ускорение, что тёмная жидкость не только заливает поверхность, частично смывая возведённую Альбертом пирамиду из мандариновых очисток, но и оказывается на его футболке.

Розенфилд инстинктивно вскакивает со стула и отстраняется от источника загрязнения, но происходит это недостаточно быстро, так что он всё равно чувствует, как всё ещё до конца не остывшая жидкость пропитывает ткань и моментально прилипает к коже. Хорошо ещё, что Купер предпочитает своё кофе чернильно-чёрным и чистым – хотя бы не придётся принимать душ, чтобы смыть сахар. А вот с самой футболкой не всё так радужно.

- Если застирать её сейчас, то следов не останется. Снимай... – дальше он даже не слышит. Командно-приказной тон Дейла, слегка разбавленный тончайшими истерическими нотками, разом выметает из головы Розенфилда вообще всё, что можно, оставляя его несколько секунд пялиться на коллегу с приоткрытым ртом.

Возможно, в какой-то параллельной вселенной он и желал однажды услышать от Купера нечто подобное – Снимай футболку! – но в любом случае не в таких обстоятельствах. Несмотря на всю идиотичность и, в общем-то, сохраняющуюся невинность ситуации, Альберт ощущает, как краска приливает к его лицу и только надеется, что это не слишком бросается в глаза. Он прекрасно понимает, что Дейл не имеет в виду ничего, кроме того, что и сказал – свежезагрязнённую ткань нужно застирать как можно быстрее и тогда есть шансы остаться с белой футболкой без желтовато-коричневых разводов. Но...

- Куп, брось, это всего лишь футболка, - с совсем лёгкой хрипотцой отмахивается от этого полу-приказа полу-рекомендации Розенфилд, наконец найдя где-то в своём мозгу центр управления речью.

Он было тоже протягивает руку за своей порцией бумажных полотенец, чтобы чуть промокнуть пока ткань и вытереть свою сторону стойки, сгребая с неё и размоченный мандарин, но теперь Дейл олицетворяет собой совсем едва смущённую решимость и, обойдя разделяющую их стойку недвусмысленно тянется к краю его футболки, чтобы её задрать и, видимо, насильно стащить с сопротивляющегося патанатома. Начинание, конечно, в целом похвальное, если бы не всё тот же огромный ворох маячащих на заднем плане разнообразных "но".

При этом Альберт всё равно не может позволить брюнету раздеть себя насильно. В принципе, у него ведь есть ещё вполне приличный и, пожалуй, самый подходящий и правильный вариант – вновь удалиться в спальню или хотя бы в ванную и привести себя в порядок. А потом уже возвращаться к Дейлу, помогать в ликвидации последствий. Тем более что стоя сейчас вот на этой своеобразной грани – не просто случайно выпереться на обозрение брюнета в полуголом виде, но именно сознательно раздеться перед ним, - он ощущает себя на удивление уязвимо.

И вот тут Розенфилд словно бы ловит самого себя за руку и резко одёргивает – какого, собственно, чёрта он так себя ведёт и реагирует? В конце концов, они двое взрослых адекватных мужиков, в каком-то смысле даже друзей. И у них тут не светский раут – чего стоит не только его расслабленный домашний вид, но и измятый, давно утративший товарный вид прикид Купера.

- Ладно, как хочешь, - чуть ворчливо выдыхает всё-таки он, непонятно кому именно сдаваясь на милость - Дейлу или всё же себе. А потом единым отточенным движением снимает футболку, взъерошив свои короткие волосы, и протягивает ту Куперу. – Доволен? А я уберу стол.

+2

16

Дейл не может вспомнить, когда в последний раз он испытывал такую колоссальную раскоординацию собственных движений. Впору было бы все свалить на все еще не выветрившийся алкоголь в голове, но Купер ясно понимал, что дело вовсе не в этом.
Эта внезапная неуклюжесть никак не была связана с какими-то физическими особенностями его собственного тела. В конце концов, Дейл никогда до этого не наблюдал за собой привычки ни с того ни с сего переворачивать какие-либо емкости.
Возможно, сейчас сыграло роль ощущение какой-то смутной… нервозности. Как если бы Дейл резко почувствовал себя так, будто бы ему некуда себя деть.
Нервозность, вызванная фразой Альберта?

Впрочем, на рефлексию у Купера не особо хватает времени – как и на обдумывание собственных слов.
Тишину, образовавшуюся после его же фразы про футболку, можно буквально пощупать. Дейл вдруг запоздало понимает, насколько, наверное, двусмысленно это все сейчас прозвучало. И удивляет его не столько сам факт этой двусмысленности, а сколько то, что он в принципе задумался о какой-то другой стороне и трактовки этой, на первый взгляд, самой обычной ничем не примечательной фразы.
Ступор длится всего лишь несколько мгновений – а затем, коротко прочистив горло, Купер переводит взгляд на расплывшиеся пятна кофе на некогда белоснежной футболке, чувствуя себя вдруг ужасно неловко. Альберт что-то говорит в ответ – он не успевает вслушаться, но по тону его голоса Дейл вполне себе представляет, что он только что произнес.

Он лишь отрицательно мотает головой в ответ на это заявление и, обойдя кухонную стойку, едва ли не сам упрямо тянется стащить с Розенфилда эту злосчастную футболку, чтобы самому же собственноручно привести ту в порядок.
И, опять же, задумывается о неоднозначности этого движения лишь постфактум – однако все равно поднимает на Альберта чуть нахмуренный, но решительный взгляд.
С несколько секунд они и стоят так, просто глядя друг на друга – при этом так близко, что Дейл можно особо и не тянуться, чтобы стянуть футболку Розенфилда…

Но тот оживает первым, все-таки снимая с себя верх – Дейл вдруг на пару мгновений засматривается на растрепавшиеся волосы Альберта, которые сейчас особенно стоят торчком. Настолько, что возникает странное желание их собственноручно пригладить.
Когда Розенфилд протягивает ему свою футболку, Купер мешкается всего лишь несколько секунд, невольно проскользив взглядом от кончиков его взъерошенных волос до пояса.
– Я мигом, – кивнув, выпаливает Дейл, а затем решительно направляется к выходу из кухни в ванную.

Искусственный свет первые пару мгновений немилосердно режет глаза – и Купер вдруг вспоминает, что в этой суматохе он так и не выпил аспирин. Но мысль об этом тут же отступает – потому что почти сразу же натыкается на свое собственное отражение в зеркале.
Отражение являет собой крайне растрепанное и какое-то даже немного взвинченное зрелище – помятость рубашки маячит где-то на уровне «критично», а состояние прически тоже оставляет желать лучшего. Тем не менее, заключает Дейл, могло быть намного хуже.

Он не зря так настаивал на том, чтобы как можно скорее расправиться с пятнами. Следы от кофе имеют неприятную особенность настолько сильно въедаться в ткань, что каждая минута промедления может быть не в пользу белоснежного состояния вещи. Благо, что пятна все же не такие обширные, какие могли быть, будь в кружке чуть больше кофе.
Промыв пятна с изнаночной стороны под холодной водой, Дейл вдруг задумывается о том, где Альберт может хранить порошок – а затем, вспомнив недавнюю фразу Розенфилда про «залезть и разнюхать», решает найти необходимое сам. Порошок оказывается там, где он и предположил с самого начала – в шкафчике под раковиной.
На то, чтобы окончательно избавиться от пятен, уходит несколько минут – Дейл знает на собственном опыте, что кофейные пятна требуют к себе особого подхода, а от активного их растирания все может быть только еще хуже. Но когда он в очередной раз рассматривает на просвет ткань и не видит никаких намеков на кофе, то понимает, что приложенные усилия не прошли даром.

Расправив футболку на сушилке, Дейл все же отводит некоторое время на то, чтобы немного сгладить свой собственный помятый вид – и хотя бы умыться и чуть пригладить волосы. Чуть ослабив воротник на рубашке, Купер пытается попутно вспомнить, в какой именно момент он вчера успел избавиться от галстука – и куда потом дел. Скорее всего, в карман пиджака.

Когда он возвращается на кухню, Розенфилд уже практически навел порядок на столе – попутно Купер успевает отметить, что тот еще не успел озаботиться вопросом переодевания, так что Дейл с пару секунд сверлит взглядом его спину – неизвестно, зачем.
– Прошу прощения за футболку, Альберт, – виновато вздохнув, произносит Дейл, снова усаживаясь за стойку, а затем добавляет с улыбкой. – Но, по крайней мере, мне удалось ее спасти. И нет, – подняв ладонь, успевает он остановить Розенфилда еще до того, как тот хоть что-нибудь успевает ответить, – это не всего лишь футболка. Во-первых, на ней эмблема ФБР, а во-вторых… Это твоя футболка, которую я едва ли не испортил своей неуклюжестью. Так что я обязан принести за это извинения.

+1

17

Он смотрит в спину стремительно удаляющегося Дейла и качает головой, а потом всё же приступает к небольшой уборке. В принципе, устранить последствия чужой криворукости не составляет большого труда: два-три взмаха салфетками, сброшенная в ведро горсть мандариновых шкурок и две подставленные под струю воды кружки из-под кофе. Вот и все небольшие следы их совместного утра. А теперь и их уже, считай, не осталось.

Выбросив салфетки и отставив на место рулон, он ещё раз критически осматривает стойку, оба стула и в последнюю очередь уже самого себя. Неплохо было бы одеться. Снова. Может, даже во что-то полноценное, костюм, например, который он носит большую часть своей публичной жизни подобно броне, надёжно защищавшей от внешнего мира всё то, чем на самом деле является Альберт Розенфилд. Безупречно выглаженная рубашка и брюки, идеально подобранный галстук и носки, строгий пиджак плюс невыносимый характер и острый язык – то единственное, что о нём знают. Плюс разве что до тошноты надоедливая профессиональность и сомнительный пацифизм. В курсе последнего, на самом деле, не так уж и много людей. Ещё меньше верит в него, продолжая считать Розенфилда самым обычным трусом с чрезмерно длинным языком.
И большую часть времени ему всё равно.

Сейчас же, после всех этих сцен с доской, отголосков вопроса про шлем и ремарки про модели, он тяжело опускается на стул, проводя ладонью по чистой столешнице и смотрит в окно. Зёрна этой рефлексии явно заронил в него Дезмонд после той недели то ли больничного, то ли отпуска, что он провёл в палате пенсильванского госпиталя, и вот сейчас Альберт ненадолго, но задумывается – если что-то вдруг случится, что вспомнят о нём?

Вернувшийся из ванной Купер вновь плюхается на стул напротив и принимается извиняться, не позволяя Розенфилду вставить слово. Как часто за годы знакомства он вот так вот лишал его даже права голоса, просто выставив предостерегающе вперёд ладонь? Скольки ещё людям Альберт позволял подобное – обезоружить себя абсолютно? Ведь кроме слов, искусства манипулирования ими и интонаций, у него, по сути, ничего больше и не было для собственной защиты, а именно в таком состоянии – постоянной самозащиты – патанатом и привык жить. Сначала от других детей, непонимания и осуждения, потом – от всеобщего идиотизма и неприятия, дальше – от возможного вторжения в его личность, его жизнь, которое, может, никто и не предпринимал, но мог совершить в любой момент.

Он лишь пару раз позволял нечто такое Дезмонду, а вот Куперу почти всегда спускал с рук. А тот вовсю этим пользовался, останавливая Розенфилда чаще с помощью ладони, иногда – очень редко – взгляда или какого-то слова. Иногда это отзывалось внутри колкой болью, внезапно и резко, но сейчас – нет, сейчас эта манипуляция отзывается лишь тупой тоской. Альберт смотрит на раскрытую ладонь Дейла и чуть усмехается, опуская затем глаза. У него ещё остался целый недоеденный мандарин.

- Хорошо, будем считать, что ты не запятнал честь Бюро, - может, если пойти на небольшой компромисс и согласиться с частью, хотя бы на этот раз удастся избежать слишком уж сильного заострения внимания на этом инциденте и его подробностях. – На этом остановимся. Думаю, Эдгар Гувер бы не обиделся, а Гордон с радостью принял бы твои извинения. Или наоборот.

Это твоя футболка, которую я чуть не испортил.
Что он там до этого думал про броню?

Да, Альберт всегда старается выглядеть безупречно и предъявляет похожие требования ко всем остальным, с кем имеет дело. Но это не означает, что его озабоченность своим внешним видом или внешним видом окружающих носит настолько компульсивный характер, чтобы он был не в состоянии спокойно пережить залитую кофе футболку. И потом такие вещи, как эта, были первейшим расходным материалом, а потому выдавались всем агентом в совершенно неприличных количествах. Она даже не была его в полном смысле этого слова. Кем же считает его Дейл?

Да чёрт с ней, с этой футболкой! Ему практически хочется выкрикнуть это брюнету прямо в лицо. Я это не моя футболка, не рубашки и даже не мои галстуки, Куп! Но вместо этого он просто заедает вставшую было комом в горле обиду кислящей долькой мандарина. Он просто так воспитан – впитал чувство стиля и своеобразную страсть ко всем этим двойкам, тройкам и прочим вариантам костюмов с материнским молоком – период юношеского максимализма и его байкерское прошлое не в счёт. Ему действительно это всё нравится. Нравится, как подобная одежда подчёркивает и акцентирует красоту мужского тела, как придаёт дополнительный вес любой фигуре и резко меняет даже декорации вокруг. Мужчина в костюме в любой комнате любого самого задрипаного городишки поднимает целую улицу на кардинально новый уровень, будто бы автоматически заставляя присутствующих даже осанку держать иначе.

Вместе с тем костюм проводит своеобразную границу, очень чётко и однозначно отделяя их, агентов, от всех остальных гражданских и даже представителей других ветвей правоохранительных органов. Альберт никогда, наверное, никому не признается даже под пытками, но его собственное глубинное отношение к Бюро в чём-то напоминает священный трепет Купера. Просто Розенфилд давно не способен на такое яркое, детское и непосредственное его выражение. Если когда-то вообще был.

Он вообще куда более скован по жизни во всём, и это ещё одна причина, по которой он так любит костюмы и свой безупречный внешний вид. Он за ним, как за стеной – никто не пробьётся, никто ни до чего не докопается, разве что до его выбора слов и отношения. А уж с теми Альберт как-нибудь разберётся, даже если по ходу дела случится пострадать.

Именно поэтому ему сейчас так некомфортно – он не просто лишён своих привычных доспехов, он вообще практически раздет, он разве что не под микроскопом. Вот только Купер даже с такого расстояния, даже глядя на него буквально в упор, слишком слеп. Хуже всего всегда видно то, что прямо у тебя перед носом, верно?

"Тебя отвезти домой или такси вызовешь?" слишком будет похоже на то, будто он пытается не особо тактично его выпроводить. И пусть чего-то такого ему в этот момент и хочется, он не будет столь откровенно и по-хамски выгонять Дейла.

- Да, шлем настоящий, - говорит он вместо этого, не поднимая головы. Как будто есть люди, которые стали бы хранить у себя дома муляж мотоциклетного шлема, как будто Розенфилд похож на одного из них.

+2

18

Дейл думает о том, что с извинениями он, наверное, немного переборщил. Ему вообще вдруг начинает казаться, что его самого как-то слишком много и чересчур – ему как будто некуда себя деть, и что-то с этим поделать Купер категорически не в состоянии.
За всеми этими мыслями и небольшой кухонной катастрофой Дейл даже успевает забыть, что он вообще-то спрашивал про шлем – и потому он почти удивленно глядит на Альберта, когда тот вдруг заговаривает о нем. А затем улыбается в ответ – мозг тут же отрисовывает в голове то, как мог бы выглядеть Розенфилд за рулем байка. Причем отрисовывает так живо, что Дейл даже замирает на несколько мгновений, прокручивая эту картинку.

– Готов поспорить, что ты очень впечатляюще смотришься на мотоцикле, – произносит вдруг Купер, поднимая взгляд на Альберта. – Пускай я и не имел возможности наблюдать это зрелище, но отчего-то все равно в этом уверен.
Он вдруг понимает, что байк очень вяжется с образом Розенфилда – хоть и в обычной жизни он не дает повода думать о том, что у него в принципе имеются подобные увлечения. Дейл думает о том, что еще может скрываться за этим обычно непрошибаемым фасадом.
Дейл думает о том, что хочет узнать как можно больше.

Альберт снова тянется к вазе с фруктами, а в голову Дейла вдруг ударяет внезапное осознание – он редко вот так видит ладони Розенфилда, чаще всего они бывают скрыты под латексными перчатками. Но даже и без них Альберт обычно прячет их в карманы своего халата или брюк – или вовсе скрещивает их на груди большую часть времени, словно пытаясь инстинктивно закрыться и отгородиться от всех.
Сейчас же никаких преград нет – Дейл опускает взгляд на мандаринку, которую Альберт очищает от кожуры, с несколько секунд просто наблюдая за движениями его пальцев. И Купер почти может почувствовать текстуру и тепло его ладоней – стоит только задержать взгляд чуть подольше.
Он вдруг думает о том, что их с Альбертом сплетенные ладони ощущались удивительно правильно – что в первый, что во второй раз, когда Розенфилд резко взял его за руки и попросил его не вляпываться в темноту снова.
Дейл думает о том, что пока он будет ощущать тепло альбертовых ладоней – как своеобразный якорь в этой непрекращающейся круговерти самых разных событий – у него получится противостоять этой темноте. И эта мысль тоже не кажется чем-то из ряда вон, чем-то выбивающимся и неправильным, а укладывается в дейлову картину мира еще одной деталью паззла.

А еще Купер вдруг снова ощущает недосказанность. Но эта недосказанность не та, что царапала своими острыми гранями тогда, в феврале – сейчас она несколько другого толка, не такая деструктивная по своей природе, но все равно ощутимая и явная.
Недосказанность, которая длится уже больше полугода, но которую сам Дейл отчего-то не в состоянии разорвать – хоть он, по сути, и должен это сделать.
Потому что Альберт думает, что он ничего не помнит. Что для Купера ровным счетом ничего не изменилось – но на самом деле тот февраль переворошил для него все.

Иногда у него возникает желание просто во все признаться – но из раза в раз он стопорится. Потому что ему – человеку, обладающему далеко не маленьким словарным запасом – этих самых слов ужасно не хватает, а моментами Дейл просто не знает, как в принципе подвести к этому разговор, хоть и в обычное время такой проблемы у него не возникает в принципе.
Но, на самом деле, вся эта нерешительность и растерянность исходят от банального чувства страха.
Купер ужасно боится потерять еще одного близкого человека. А признаться в таком – значит, стать еще ближе (?). Образ Кэролайн все еще временами маячит где-то на периферии – и пусть с ней у Дейла были отношения несколько другого рода, но дело даже не в ней.
Потому что и до Кэролайн были те, кто рассыпался осколками где-то у самого сердца; те, кто оставил царапины и шрамы. И как бы Куперу ни хотелось признаться Альберту во всех смыслах – ему кажется, что он неминуемо обречет Розенфилда на похожую участь. Потому что, когда что-то повторяется больше двух раз, об этом начинаешь думать как о некой тенденции и закономерности.
В случае Дейла эта закономерность имеет крайне пагубный характер.

Как бы ему ни хотелось подольше посидеть на кухне у Альберта – рядом с Альбертом – в какой-то момент все равно нужно будет начать собираться домой. А потом и вовсе уйти.
Протянув руку, Купер подцепляет кусочек мандариновый кожуры и начинает бездумно мять ту, пока пальцы не окрашиваются в желтый, а сам он не начинает чувствовать характерный цитрусовый запах, который отдает кислинкой на языке.

Альберт, я, наверное, пойду. Пару кварталов пройдусь пешком, проветрю голову – а потом поймаю такси, – отчего-то чуть тише произносит Дейл, поднимая взгляд на Розенфилда, а затем после короткой паузы добавляет, улыбнувшись: – Но должен сказать, Альберт… Хоть я и, быть может, несколько дискредитировал себя в твоих глазах своим катастрофическим неумением пить, но… Я рад, что так вышло. По крайней мере, субботнее утро вышло на редкость отличным. Спасибо тебе еще раз.

Отредактировано Dale Cooper (2017-12-23 00:43:01)

+1

19

Вряд ли он ждал от Дейла просьбы показать мотоцикл или - чего доброго - прокатиться, но выданная им ремарка кажется Розенфилду какой-то совсем уж забавной. Он никогда не задумывался над тем, как он смотрится на мотоцикле. По правде говоря, этот параметр никогда не имел какого-либо значения в его картине мира, важен был только сам факт. Последний раз он выводил свой Харлей из подземного гаража где-то в прошлом месяце. До изменения погоды он ездил чуть чаще, потому что напоминающий звериный рык мотора, отдающийся во всём теле, завораживал, успокаивал, отвлекал.

Он поднимает глаза и внимательно смотрит на Купера несколько секунд - этот поразительно. Он даже не удивляется ничему, а значит, ему либо абсолютно всё равно, либо в его воображении Альберт способен абсолютно на что угодно. Подлецу, как известно, всё к лицу. Хотя, возможно, он слишком строг к парню - откуда ему знать, что на самом деле творится в этой очаровательной черноволосой голове, забитой бог знает чем - слишком всё разнообразно. Дейла Купера, скорее всего, невозможно понять, его можно только принять таким, какой он есть, со всеми возможными и невозможными потрохами и закидонами. Порой Альберту кажется, что у него почти получилось. Пусть это и лишено полного практического смысла.

В какой-то момент Бойскаут ворует кусочек кожуры из очередной сложенной Альбертом кучки и разминает тот пальцами, делая и без того стоящий в кухне цитрусовый аромат более насыщенным и густым, а ещё разбрызгивая мелко-мелко эфирное масло по столу. Патанатом против воли засматривается этими движениями и их эффектом, а потому не сразу адекватно реагирует на следующую реплику Купера, изначально лишь неразборчиво помычав в ответ. И только через секунду-другую до него по-настоящему доходит смысл сказанного, разом как-то омрачая и без того не самое его радужное настроение и вместе с тем словно бы забирая из окружающего их воздуха теплоту.

Конечно, они не могли сидеть так весь день, как бы ни хотелось. Как бы ни хотелось Альберту Дейла не отпускать, заставить его остаться у него даже формального повода нет. Им совершенно очевидно неловко и тяжело вместе, но Розенфилду иногда, кажется, ещё тяжелее порознь. Ему тяжелее так точно. В какой-то момент всё пошло наперекосяк, и ему стало тошно как без Купера, так и рядом с ним - потому что всё не то, потому что даже когда он рядом, между ними всё равно пропасть. Пропасть недомолвок, пропасть непонимания, пропасть всех тех мириад различий, что у них есть.

Так что он при всём невероятном, зудящем во всём теле желании не может сказать ему "Останься". Не может предложить им занятие на оставшийся день, плавно переходящий в вечер. Не может позвать его куда-то. Не может ничего. И это особенно иронично, если учесть что и Дейл не выглядит преисполненным энтузиазма уйти. Если судить по его позе и тому, как сосредоточено он терзает мандариновую шкурку, вовсе не порываясь, как есть, сбежать домой. Иронично и странно, настолько, что Альберт чуть улыбается, всё ещё глядя на его пальцы - может, что-то изменилось? Может, даже между ними. Может, вчера, а может и несколько раньше. Может же такое быть?

Но он не успевает ни додумать эту мысль до конца, ни развить её хоть как-то, потому что её нагло и резко, не оставляя ей никаких шансов, обрывает резкое вмешательство телефонного звонка. Розенфилд, конечно не подпрыгивает на стуле, но заметно морщится, почти как от головной боли, а потом кидает на предмет беспокойства полный презрения взгляд. Коротко и отчего-то чуть виновато глянув на Дейла, он сползает с насиженного места и поднимает трубку после четвёртого звонка.

- ДОБРЫЙ ДЕНЬ, АЛЬБЕРТ, - он даже не успевает сказать "алло", а знакомый вопль Гордона уже ввинчивается ему в виски, до предела надрывая барабанные перепонки. - КУПЕР ВСЁ ЕЩЁ У ТЕБЯ?

- Что? - вырывается у растерявшегося патанатома вместо ответа. Он прекрасно расслышал реплику ещё в первый раз, но удивлению его нет предела - он ведь никому о их вчерашних перемещениях не сообщал.

- Я ЗВОНИЛ ЕМУ ТРИЖДЫ, НИКТО НЕ БЕРЁТ ТРУБКУ, - кричит тем временем Гордон ещё громче, так что Альберт снова морщится и инстинктивно оставляет источник раздражения чуть подальше. - СОМНИТЕЛЬНО ЧТОБЫ ОН ЕЩЁ СПАЛ В ТАКОЕ ВРЕМЯ, ЗНАЧИТ, ОН БЫЛ У ТЕБЯ.

От этой безукоризненной логики Розенфилд буквально застывает в неудобной позе, держа телефонную трубку разве что не на втянутой руке от себя и глядя на Дейла расширенными то ли от не понятно чем вызванной паники, то ли от нехорошего предчувствия глазами. Судя по его изменившемуся лицу, он прекрасно слышал всю цепочку рассуждений начальства. Молчаливое замешательство длится ещё секунд пятнадцать, и в трубке уже слышно, как шеф Коул набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы рявкнуть какое-то уточнение, но Альберт всё же успевает перехватить инициативу, коротко ответив "он почти ушёл."

- ОТЛИЧНО! - бодро отозвался Гордон своей фирменной интонацией робота. - ЗНАЧИТ, МНОГО ВРЕМЕНИ ВАМ НЕ ПОНАДОБИТСЯ! СИТУАЦИЯ ДЕЛИКАТНАЯ И СРОЧНАЯ, ПАРНИ. ЖДУ ВАС В ОФИСЕ ЧЕРЕЗ ЧАС!

Судмедэксперт успевает только открыть рот, чтобы ещё что-то ответить, но из трубки уже раздаются характерные гудки - Коул сказал всё, что имел, и со спокойной душой отключился. Альберту остаётся только так же молча закрыть рот и опустить трубку на рычаг, после чего он воззряется на неё с плохо скрываемым раздражением и толикой неодобрения. Потом он переводит чуть смягчившийся взгляд на всё ещё ошарашено молчавшего Купера.

- Похоже, твоя прогулка с проветриванием головы отменяется, - непонятным тоном произносит Розенфилд, критически оглядывая коллегу с ног до головы. - Но у тебя всё ещё есть небольшой шанс принять душ, пока я... - он неожиданно даже для себя слегка запинается и кашляет в кулак, - найду, во что тебя переодеть.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-12-24 01:42:40)

+2

20

Дейл понимает, что тянет время – и для того, чтобы в достаточной степени отсрочить момент ухода, не хватит даже всех этих мандаринов в вазочке. Странная штука – еще вчера он даже не предполагал, что попадет к Альберту домой, а теперь не может заставить себя встать и уйти.
У Розенфилда странным образом уютно – хоть и его квартира не отличается какими-то изысками дизайнерского толка. Кто-то, возможно, даже назовет ее ничем не примечательной, обставлено совершенно стандартно – как еще одна страница в каталоге мебели. Однако в этих не заметных с первого взгляда деталях Купер видит Альберта. Видит гораздо больше, чем то позволяет работа – все-таки там они будто бы находятся как в каком-то вакууме, запертые в своих собственных должностях, скрытые за служебными обязанностями и повседневной рутиной.

Дейл вспоминает их с Альбертом первое совместное дело Четырех сердец – которое впоследствии приобрело какие-то почти колоссальные масштабы. Которое едва ли не обернулось полной катастрофой.
Дейл вспоминает их поездку в Бэдлэндс, которая могла закончиться абсолютно чем угодно – поначалу это все казалось сущим безумием, и Дейл какой-то своей частью совершенно не верил в то, что Розенфилд поддержит его инициативу и согласится поехать. В тот момент – Купер помнит – у него не было никакого плана на тот случай, если Альберт окажется категорически против этой затеи.
Но Альберт в итоге согласился.
Тогда, рассекая разметки автомагистралей, они не были ограничены рабочим вакуумом. Уже тогда Дейлу удалось заглянуть за этот фасад доктора Розенфилда. В той поездке не было и агента Купера – были просто Дейл и Альберт.
Ему кажется, что это было настолько давно, что моментами это кажется чем-то ненастоящим и придуманным – как какой-то сон, фрагменты которого ты додумываешь по каким-то обрывкам фраз и образов.
Но на таких моментах Дейл обычно тут же себя одергивает – нет, это все было на самом деле. И вспоминает эту поездку исключительно с теплотой, хоть и с оттенками грусти – потому что невероятно хочется повторить это снова.

Телефонный звонок звучит так неожиданно, что Купер едва ли не подскакивает, инстинктивно поднимая взгляд и начиная выискивать источник шума. Телефонный звонок – вещь, по сути, привычная и неотъемлемая, однако сейчас он ощущается как какое-то бесцеремонное вмешательство или вторжение. Даже несмотря на то, что они с Альбертом сейчас ни о чем не разговаривали – этот резкий звон как будто бы переворошил все разом.
Дейл откладывает, наконец, в сторону несчастный и безнадежно измятый кусочек мандариновой кожуры и уже почти встает со стула, чтобы начать выдвигаться – как вдруг так и замирает, через всю кухню расслышав на том конце провода голос Гордона.

Этот невероятно громкий и бьющий децибелами по ушам голос уже говорит сам за себя – что-то случилось. А уж если тебе не повезло услышать его в субботу, то тебе не повезло вдвойне – случилось что-то крайне серьезное, которое не терпит промедлений и ни в коем случае не подождет до понедельника. Купер вдруг понимает, что не может даже толком испытать хоть что-то, похожее на удивление – потому что с шефом Коулом начинаешь привыкать к подобному. В том числе и к звонкам в нерабочее время.
Даже если бы Дейл не захотел услышать этот разговор – он бы все равно услышал его. Ему кажется, что его отголоски вполне могли расслышать и соседи за стенкой – уж чего, а громкости их шефу не занимать.
Даже если бы Дейл каким-то образом не расслышал всего этого – по одному лицу Альберта все и так уже было понятно. Розенфилд смотрит на него глазами, полными тревоги с оттенками ужаса – и Купер готов поклясться, что его собственное выражение не сильно отличается эмоциями.

Дейл лишь запоздало удивляется тому факту, что Гордон в принципе ожидал, будто он остался на ночь у Розенфилда. Однако дальше проследить эту мысль он не успевает – потому что Альберт, наконец, кладет трубку, и по тому испепеляющему взгляду, что тот одаривает телефон, Купер без всяких слов может прикинуть весь примерный набор эмоций.

– Судя по всему, Горлон, как и всегда, в своем репертуаре, – успевает проговорить Дейл с неопределенной интонацией в голосе. На языке шефа Коула «деликатная и срочная ситуация» может означать абсолютно все, что угодно – начиная от разбора документов десятилетней давности до внезапного и неотложного дела где-нибудь на другом конце страны. Разброс крайне разнообразный.

На словах Альберта Купер чуть вздергивает брови, слезая со стула, а когда до него доходит смысл его слов, то он чуть не запинается о свои собственные ноги.
Он так и замирает с открытым ртом на несколько секунд, а затем все же опускает взгляд, критически окидывая свой собственный внешний вид – помятость, граничащая с чем-то неприличным, да и в принципе все последствия ночи, проведенной в одежде на диване – хоть и под теплым пледом.

– Да, наверное, так будет лучше всего. Думаю, мы только потеряем время, если еще заезжать ко мне домой… Если уж Гордон позвонил в субботу, то дело точно не терпит отлагательств, – вздохнув, произносит Дейл, а затем добавляет с чуть виноватой улыбкой: – Так что, буду очень признателен, Альберт. А насчет душа.. Думаю, тоже не помешает. Управлюсь за десять минут.

+1

21

- Он дал нам час, ехать к тебе – самоубийство, - отзывается Розенфилд, ловя себя на мысли, что он уже совершенно спокойно воспринимает сам факт субботнего звонка. Что его злит, так это своеобразное вторжение в его личную жизнь – "Купер всё ещё у тебя?" - и её своеобразное разрушение – "Жду вас через час". – С ванной ты уже знаком, полотенце найдёшь перед ней в шкафчике по левую руку. Десять минут это твой потолок, Куп, - серьёзно завершает он свой мини-инструктаж, упирая в агента указательным пальцем. – Ну, и геля для волос у меня нет, извини.

Убедившись, что Дейл приступил к выполнению своей части приготовления, Альберт берётся за самое сложное. Подобрать одежду для него так, чтобы та подошла, и чтобы не было до боли очевидно, что он одет в чужие вещи. Конечно, для Гордона уже не секрет, что Купер провёл ночь у него дома – не вполне понятно, конечно, почему он сразу сделал такой вывод, пусть и после условно третьего звонка. Он не решил, что Дейл неожиданно долго спит, принимает ванну, пошёл прогуляться или что ещё он там делает в выходные, а что тот именно здесь, у Розенфилда. И вопрос его звучал не "Альберт, ты не знаешь, где Купер?", нет, этот момент Коул определил для себя однозначно.

Патанатом перебирает вещи в своём шкафу, параллельно прикидывая, должен ли он смущаться или чувствовать себя виноватым. Сейчас? Или когда они явятся вдвоём в Бюро? Тем более с Дейлом с ног до головы выряженным в его одежду? Было ли что-то такое на уме у Гордона вчера, когда он выдавал этот своеобразный комментарий-указание? По-моему, кое-кому уже тоже пора домой, Альберт. Может, Розенфилд просто не так его понял? Так, как хотел понять сам, а не как имел в виду их общий начальник? И просто выставил теперь себя идиотом. А может.. Он вдруг замирает напротив зеркала, прикладывая к себе вешалку с самым стандартным, чисто чёрным костюмом и думает о том, как же близко сидел вчера к нему Джеффрис. Как сильно наклонялся к его уху Гордон, чтобы что-то сказать. Гордон никогда не наклоняется ни к кому, Гордон никогда ничего не говорит на ухо – это бессмысленно с его привычками и травмой, - Гордона всегда слышно всем и вся, даже если разговор считается конфиденциальным. Единственный способ "поговорить" с Гордоном по душам и так, чтобы об этом знали не все вокруг, это код. Но Джейффрис его слышал, а все остальные – нет. Джеффрис улыбался его словам и чуть сильнее поворачивал голову.

Чёртов Гордон Коул! Альберт цепляет вешалку на дверцу шкафа и достаёт рубашку в комплект. Их шеф управляет ими, подобно кукловоду или исследователю, проводящему какой-то своё изощрённый эксперимент. Что если эта ремарка про Купера вчера была брошена не просто так? Что, если он знает о Розенфилде и его отношении к брюнету гораздо больше (может, даже больше его самого)? И вот теперь он разве что не пойман с поличным. Что если и этот вызов в Бюро не имеет ничего общего с их непосредственной работой – ситуация сложная и деликатная!

Альберт хмурится своему отражению. С этой паранойей можно зайти так далеко, что он будет искать мельчайшие намёки там, где их и в помине нет, будет видеть несуществующий подтекст в каждом слове, каждом указании, каждом жесте. Это слишком утомительно и абсолютно неконструктивно. Так или иначе, частично ответы он узнает уже меньше, чем через час, так что нет смысла сейчас забивать этим голову. К тому же он перестаёт слышать шум воды из ванной, так что он достаёт для Дейла ещё и майку с носками, а потом занимается уже собой.

Когда Купер наконец выходит из душа, Розенфилд уже представляет обычную идеальную версию себя – строго подогнанный тёмно-синий костюм, белая рубашка, серебристо-голубой галстук в мелкий белый неравномерный горошек. Если не видеть этого заранее, узнать в нём человека в одних домашних брюках, сидящего на кухне с мандариновыми очистками практически невозможно.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-12-26 12:44:55)

+2

22

– Значит, с вычетом геля для волос управлюсь за семь минут, – на секунду скосив взгляд на указательный палец Розенфилда, с улыбкой отзывается Дейл и, кивнув в знак подтверждения своих слов, уже без всяких промедлений направляется в сторону ванной комнаты.
Там, в чуть резковатом искусственном свете лампочек, до Купера как будто бы окончательно доходит вся суть ситуации. Настолько, что полторы из семи отведенных ему минут он просто смотрит застывшим взглядом в свое растрепанное и несколько помятое отражение в зеркале над раковиной. Дейл отчего-то задумывается над тем, что случись подобная ситуация пару лет назад, он бы воспринял ее абсолютно нормально – а, проще говоря, никак.
То, что он ощущает сейчас, нельзя назвать неловкостью в полном смысле этого слова – все эти полторы минуты Дейл пытается подобрать верное определение, но в итоге бросает все эти безуспешные попытки, переключаясь на более насущное дело.

Он вдруг думает о том, ощущал ли нечто подобное Розенфилд, когда встретил его этим утром наполовину без одежды.
Неловкость наиболее подходящее слово, но Дейл знает, что это не оно.
Растерянность? Смущенность?
Да, уже что-то более близкое.

Сами водные процедуры не занимают слишком уж много времени – больше уходит на то, чтобы привести в более или менее сносный порядок то, что осталось на голове от вчерашней прически. На мытье головы Дейл решает не тратить драгоценное время – вместо этого он пару минут пытается пригладить торчащие в произвольном порядке пряди.
В конечном итоге получается даже что-то довольно приличное на вид – приличное в достаточной степени, чтобы так можно было явиться в Бюро, пусть даже и не в рабочее время.
Еще с секунд десять Дейл раздумывает над тем, что делать с его видавшей виды одеждой – в конце концов, он решает просто аккуратно сложить ту стопкой, чтобы потом переодеться в нее же.

Когда Купер снова смотрит в зеркало, ему в ответ глядит даже вполне себе сносное отражение, практически без намеков на ночь, проведенную на диване в практически полном обмундировании и после изрядного количества алкоголя. Ему вдруг кажется, что вся эта несколько стрессовая ситуация с внезапным звонком Гордона начисто заглушила ему все остатки головной боли, что еще нет-нет, но отдавались гулом где-то в висках.
Тем не менее, еще секунд пятнадцать раздумываний уходит у Дейла на то, чтобы решить, в каком виде выйти к Альберту. Он еще раз окидывает взглядом отражение в зеркале, а затем косится на стопку со своей одежды – но тут же обрывает самого себя. Какой смысл переодеваться по тридцать три раза? Тем более, что на нем есть как минимум нижнее белье.

Когда Купер выходит из ванной, шлепая босыми ногами по полу, он невольно прикидывает в голове, уложился ли он в отведенное время – а затем на несколько мгновений так и замирает на пороге комнаты, глядя на Альберта, который уже успел облачиться в костюм. Замирает, не сразу понимая, что откровенно и неприкрыто засматривается на то, как Розенфилд, стоя у зеркала, поправляет узел своего галстука.
Дейл вдруг запоздало осознает, что сейчас он наденет одежду Альберта – и отчего-то эта мысль вызывает уже знакомое чуть щекочущее ощущение в солнечном сплетении. Как будто бы мало было того, что он провел целую ночь и практически все утро в его квартире, узнавая до того скрытую сторону Розенфилда.
Конечно же, мало.

– Кажется я уложился как раз вовремя… А если нет, то прошу прощения, Альберт, – пару секунд Купер переминается с ноги на ногу, а затем, прочистив горло, проходит в комнату, окидывая взглядом одежду, висящую на дверце шкафа – и вместе с этим стараясь не думать о том, что сейчас он стоит практически голый. Гораздо более голый, чем до этого был сам Розенфилд.
– Знаешь, Альберт, я все-таки склонен думать, что, в общем и целом, наши комплекции тела не настолько уж и сильно отличаются, – произносит Дейл, а потом добавляет после небольшой паузы, переведя взгляда на Розенфилда: – Я к тому, что подбор одежды в данном случае не должен представлять из себя какую-то сверхсложную задачу. По крайней мере, я надеюсь на это.

Отредактировано Dale Cooper (2017-12-26 00:02:11)

+1

23

- Ты правда думаешь, что я засекал? – начинает было Альберт, но, переведя взгляд на вошедшего Купера, моментально лишается дара речи и так и замирает с руками возле узла на галстуке.

Господи.
Нет, в этом мире совершенно точно нет ни капли милосердия для него, а чёртов Бойскаут ещё и как будто дополнительно издевается.
А чего он, собственно, ожидал, отправляя Дейла в душ? Что тот после переоденется обратно во вчерашнее? Что каким-то магическим образом найдёт не только полотенце, но и халат? С чего ему вообще задумываться о таком?

Самая адекватная и всё ещё сохраняющая способность мыслить часть пытается напомнить ему, что перед ним ничего не подозревающий гетеросексуальный мужчина и подобный выход из душа для него – часть нормы. А вот для Розенфилда – нет. Одного общего взгляда на Купера – просто чтобы хотя бы оценить масштаб катастрофы и прикинуть разницу в их комплекции – даже при том, что Альберт, среди прочего, ещё и врач, оказывается достаточно, чтобы непрошеное возбуждение тягучей волной прошлось по его телу, окатив жаром.

Тяжело сглотнув, он медленно опускает руки, отчаянно стараясь смотреть только Куперу в глаза. Каждый раз, когда ему кажется, что агент уже исчерпал все возможные испытания его на прочность, Дейл выкидывает что-то новое. Хотя, вот сейчас, вроде бы, хуже уже некуда – всё ещё влажный после душа, он стоит почти голый у Розенфилда в спальне, практически лишая того возможности дышать. Обычно у него нет с этим всем никаких проблем, но, чёрт возьми, у всего есть пределы. А Альберт – взрослый, во всех смыслах здоровый мужчина, и даже у него, несмотря на зверскую выдержку, есть определённые потребности и желания чисто физического характера, которые невозможно всегда сдерживать одним только ослиным упрямством и силой воли.

Когда его дыхание становится таким глубоким, что на горизонте начинает бледными разводами маячить гипервентиляция, он наконец отворачивается и делает вид, что ищет зажим для галстука где-то в ящичке. На самом деле пальцы его так дрожат, что он не то что надеть – попросту даже подцепить его из общей кучи не сможет. Есть ещё совершенно отвратительная вероятность выдать себя с головой другими способами – уж слишком графично сексуальное желание у мужчин, - поэтому патанатом всё же умудряется уколоть себе ладонь так удачно подвернувшейся ему под руку булавкой. Проклятая физиология и слабость плоти. Влечение – абсолютно нормальная составляющая всего того, что он по отношению к брюнету чувствует, но их представления о мире слишком разные, он на личном опыте не единожды испытывал и неприятие, и простое непонимание, а потому почти отчаялся и закрылся – как такое объяснишь? Ещё не хватало предстать перед Дейлом каким-то банальным извращенцем.

Боль из ладони распространяется волнами, расходясь по всему телу и расслабляя сведённые мышцы, выравнивая дыхание. С ней всегда работать проще – боль привычнее, пусть эта и физическая. Ещё три секунды, и Розенфилд всё же обретает вновь способность говорить, пусть для этого и приходится сначала прочистить горло.

- Главная задача состояла в том, чтобы ты по итогам... - он снова чуть кашляет, потому что голос всё ещё кажется ему самому сиплым, - ты не был похож на миниатюрную копию меня. Чтобы на тебе большими буквами не было написано "Одел Альберт Розенфилд".

Только вот почему? Какая кому разница и отчего это вдруг ощущается так неприлично, если на нём самом не написано столь же большими буквами "Гей. Безнадёжно влюблён в Купера"?

Альберт знает, что никто не в курсе, кроме Дезмонда и, как оказалось, Джеффриса. Впрочем, если знает последний, всё это могло дойти до Гордона. Но больше – никто. А от шефа уже не скрыться, он, скорее всего, всё поймёт, как бы Розенфилд ни пытался замести следы. И что тогда? Всё пропало? Деликатное дело это его увольнение? Требование привести ставшую похожую на полнейшую кашу и, наверное, уже мешающую работе его "личную жизнь" в порядок? Коул дал ему элементарнейшее задание – отвезти Дейла домой – но он и его провалил то ли из обычной усталости, то ли повинуясь собственному неожиданному приступу идиотизма. Зачем, зачем он оставил его у себя! Всего-то надо было отвезти Купера по другому адресу и выгрузить в его квартире, и, быть может, всего этого беспредела удалось бы избежать. Но, к сожалению, сделанного уже не вернуть, и, значит, придётся иметь дело со всеми последствиями.

- Ладно, одевайся, - продолжая стоять к Бойскауту спиной, резюмирует он эту неловкую тишину, а потом захлопывает один ящик и что-то извлекает из другого, чуть пониже. – Костюм чёрный, стандартнее некуда. Рубашка – новая, я её только купил и не успел никуда надеть. Только вот не белая, а с лёгким сиреневым оттенком, но ничего выдающегося. В целом вписывается в твой обычный образ.

Он снова замолкает, делая небольшую паузу, во время которой шуршит какой-то упаковкой, просто разминая ту в пальцах и словно принимая решение. И затем с неожиданно усталым вздохом разворачивается, всё ещё глядя на свёрток в своих руках. Его смущению и несвойственной ему совершенно растерянности нет сейчас предела. Всё должно было быть не так. Простая упаковка, без лент, без открыток, без пафоса, без смысла и подтекста. Даже не знак внимания как такового, скорее некоторое признание существования друг друга, своеобразная демонстрация добрых намерений. Может, и стоило, конечно, попридержать, но сейчас, несмотря на зашкаливающую неловкость, эта вещь приобретает и практический характер, пусть даже после всего произошедшего ему и захочется провалиться под землю и больше никогда не смотреть Куперу в глаза.

– Я собирался отдать тебе это двадцать шестого.. или когда ты там планировал вернуться от отца, в следующем году? - Не дожидаясь ответа, Альберт подходит прямо к брюнету, снимает упаковку с того, что оказывается галстуком цвета тёмного индиго с ненавязчивым узором бута (который про себя он именует митохондриями), и вешает тот ему на шею. – С Рождеством, Дейл.

Отпустив оба конца галстука, он скорее нервно, чем натурально улыбается одним уголком рта и быстро выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-12-26 13:37:44)

+2

24

В эти несколько секунд, что звенят резкой тишиной вокруг и кажутся самой настоящей вечностью, Дейл думает о том, что, наверное, стоило на себя хоть что-нибудь накинуть. Он не знает, от чего точно у него начинает шуметь в ушах так громко – от этого логичного осознания или от взгляда Альберта, которым тот смотрит на него все эти несколько коротких секунд.
Купер невольно задерживает дыхание, опуская глаза и приглаживая не очень уж и нуждающиеся в этом волосы.

Он не знает, сколько они вот так стоят. Все ощущается какой-то совершенно нереальной бесконечностью, во время которой Дейл не в состоянии расслышать ничего, кроме звука своего собственного сердцебиения, отдающегося в ушах.
Купер пытается вспомнить, что именно двигало им, когда он принимал решение выйти из душа именно в таком виде – но затем бросает эти безрезультатные попытки, чувствуя, как от всей этой внезапной ситуации все нутро сжимается в комок в районе солнечного сплетения.

Кажется, что они прочищают горло почти синхронно, однако первым все-таки заговаривает Розенфилд, попутно что-то выискивая в ящичках.

– Ну почему же уменьшенная, Альберт? Вполне себе полноразмерная, – фыркает Купер в ответ, а затем, после очередной реплики Розенфилда, обращает взгляд на костюм, висящий на дверце шкафа, и почти безотчетно протягивает руку, касаясь ладонью лацкана пиджака.
В этом всем – в костюме, в рубашке и даже ее оттенке – столько именно альбертовского, что Купер невольно засматривается на эти, по сути, совершенно обычные и ничем не примечательные вещи. Однако именно в контексте Альберта Розенфилда они приобретают свой значительный вес и важное значение.

Купер хочет сказать что-то еще, но не успевает – потому что Альберт вдруг перестает рыться в ящике и снова поворачивается к нему, попутно что-то протягивая. До него не сразу доходит смысл слов – а когда доходит, то он так и замирает с открытым ртом и галстуком на шее, во все глаза глядя на Розенфилда. А в следующую секунду тот уже исчезает из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Альберт снова назвал его по имени, и Дейл чувствует, как дыхание закручивается в узел где-то на полпути к легким.

Галстук – по своей сути совершенно обычный подарок, в некоторых случаях подпадающий под категорию «стандартных». Тот вид подарка, над которым люди чаще всего совершенно не задумываются, покупая что попало и в основном самых несуразных расцветок. Как подарок на тот случай, когда не успел купить что-нибудь более или менее приличное.
Но Дейл знает – в случае Розенфилда это абсолютно не так.
Он почти уверен в том, что Альберт потратил достаточное время, чтобы подобрать цвет и рисунок; что тот подошел к этому делу со всей серьезностью – хоть это, по мнению многих, и может показаться «просто галстуком».
Но не для Купера.

В этом галстуке тоже очень много от Альберта – и теперь частичка этого будет и у Дейла тоже. Некоторое время он рассматривает рисунок на галстуке, прослеживая затем пальцами небольшие выпуклости узора – рассматривает, не в состоянии сдержать улыбки. Как будто ребенок, которому на Рождество родители презентовали огромную книгу сказок с красочными картинками – и теперь он заворожено изучает каждую страничку, каждый рисунок.
Он только жалеет о том, что сейчас у него нет возможности вручить Альберту свой подарок, который он приготовил для него еще чуть ли не месяц назад.
Но, думает Купер, у него еще будет шанс подарить его.

Когда Дейл, наконец, облачается в костюм и поворачивается к зеркалу, чтобы завязать галстук, он окидывает собственное отражение с головы до ног – если не знать, то, кажется, и невозможно определить, что он сейчас одет не в свои вещи. Во всяком случае, по ощущениям все практически как влитое – с пару секунд Купер крутится перед зеркалом, чтобы со всех сторон рассмотреть, как сидит костюм, а затем привычными движениями принимается за завязывание галстука.
На мгновение Дейлу вдруг кажется, что костюм Альберта заставляет его еще больше расправлять плечи и еще ровнее держать спину. Купер в принципе чувствует себя так же, как в детстве перед каким-нибудь салютом на День Независимости. Все внутри как будто бы вибрирует и периодически перехватывает дыхание – Дейл даже сбивается, пока завязывает галстук.

Он еще раз смотрится в зеркало, когда уже и с галстуком, наконец, покончено – а затем, кивнув своему собственному отражению в зеркале, выходит из комнаты.
Альберт уже практически готов к выходу – Купер застает его в тот момент, когда тот надевает пальто. Заметив на себе его взгляд, Дейл останавливается посреди коридора, а затем, улыбнувшись, оборачивается вокруг себя, демонстрируя костюм.

– По-моему, все отлично сидит. И у рубашки очень приятный цвет, – резюмирует он, подходя ближе к Розенфилду. – Спасибо за то, что выручил с костюмом, Альберт… И спасибо большое за галстук, – добавляет Дейл после короткой паузы, а затем сокращает расстояние между ними до минимума, чтобы обнять Розенфилда и следом за этим тихо произнести почти ему на ухо: – Мне очень нравится. Буду носить его с большим удовольствием.

Дейл понимает, что, возможно, это уже чересчур – особенно учитывая тот его неоднозначный выход из душа. Ему все еще кажется, что остатки этого неловкого флера все так и продолжают витать в воздухе.
Однако это уже, скорее, на уровне чего-то неосознанного, почти инстинктивного. Прикосновения в принципе всегда играли для Купера особую роль, почти неотъемлемую. А в случае с Розенфилдом сократить их количество он, кажется, практически не в состоянии. Как бы здравый смысл ни утверждал иначе – в данном случае он задвигается куда-то на задний план.

Купер задерживается так еще на несколько секунд, невольно улавливая не столько аромат одеколона, а чисто запах Альберта, который как-либо описать Дейл просто не в состоянии – а потом, наконец, отстраняется, проведя ладонью по плечу Розенфильда, словно счищая невидимую пылинку.
– Ну что, выдвигаемся? – с улыбкой добавляет Купер, снимая с вешалки свое пальто. – Кажется, мы даже пока что укладываемся в отведенный час.

Отредактировано Dale Cooper (2017-12-27 00:40:39)

+1

25

Закрыв за собой дверь спальни, Альберт наконец может хоть немного выдохнуть и расслабиться. Уперевшись лбом в деревянную поверхность, он закрывает глаза и на мгновение задумывается над тем, что послушаться тогда Филлипа и остаться было отвратительной идеей. Ему не становится легче, не становится проще, а вовсе даже наоборот. Иметь Купера под боком, заботиться о нём, приглядывать, тем более так, чтобы в глаза сильно не бросалось, и при этом оставаться на допустимом приличиями расстоянии временами почти невыносимо – вот как сейчас.

С другой стороны... Он отлипает от двери, чтобы не терять время на тупую рефлексию и не оставить на лбу краснеющее пятно от давления, и направляется в коридор дабы закончить со сборами. С другой стороны сейчас всё происходит именно так, потому что он попросту устал и расслабился. Опасно и преступно ослабил контроль, будто бы поддаваясь какой-то глупой надежде, порождённой остатками вчерашнего вечера – как Купер шёл за ним, как упирался носом ему в плечо, как потом спал на нём в такси, каким он был утром. Этот кофе, его улыбки и прикосновение рук...

Розенфилд долго – по его ощущениям разве что не целую вечность – смотрит на своё отражение в зеркале в коридоре и не может сдержать осуждения. Его физиологическая реакция на появление Дейла была просто возмутительной, недопустимой, недостойной того доверия, которое оказывал ему Купер, принимая в его квартире душ, переодеваясь в его одежду, благодаря за ночь на диване, а не обвиняя патанатома в наглости – это же надо, притащить его к себе домой! И на всё это он ответил брюнету тем, что в край обнаглел и перестал за собой следить. Он позволил себе такую реакцию, чего не допускал до того никогда. Позволил точно так же, как до этого представлял поцелуй и едва сдерживался, чтобы не претворить его в жизнь. Как позволял себе ещё кучу недостойных добропорядочного друга мыслей, сидя рядом с ним за столом.

Ему становится жутко стыдно и невыносимо противно смотреть самому себе в глаза, но Альберт не отворачивается, испивая эту чашу самоуничижения до конца. Если не высечь себя за весь этот беспредел сейчас, он потом может расслабиться ещё больше. Вообразить себе много такого, чего на самом деле нет. Рамки и самоконтроль – второе по важности, что у него есть, после квалификации.

Это даже хорошо, что год, наконец, заканчивается. Ещё немного, и Розенфилд сможет хотя бы чисто фигурально оставить все переживания и раны восьмидесятого позади, вымарывая из памяти и маячащее перед самым носом дуло пистолета, и бездушные чёрные глаза "Купера", и оставшееся ему глубоким шрамом на сердце ощущение губ Дейла, которое тот даже не помнит. Несмотря на то, что смена года это всего лишь очередная оторванная страница календаря – чистейшая формальность – Альберт в этот раз и в этом случае надеется на фигуральность. Ритуальность, если придётся. Всё, что угодно, лишь бы оставить в прошлом всю эту сложную и вносящую сумятицу в до того простую и структурированную жизнь сентиментальность. Начать с чистого листа, как говорит Дезмонд.

Да, - кивает про себя Розенфилд, отрываясь от осуждающего созерцания собственного отражения и переключаясь на прощупывание карманов пальто в поисках пачки сигарет. Ему просто нужно покурить - он ведь не делал этого целое утро. Ему просто нужно больше Честера – тот всегда действует против Купера почти как антидот. Он не заменяет Дейла, нет, но рядом с ним легче – накапливающееся всё остальное время отчаяние отступает, сменяясь всего лишь зудящей тоской. С Дезмондом проще, потому что он знает. Потому что во многом такой же. Потому что целуется, как чёртов бог, поёт ничуть не хуже и когда учит Альберта играть на гитаре, тот забывает даже про проклятую Голубую Розу.

Вот и сейчас становится чуть легче уже от одной мысли о том, что он может позвонить Честеру и, может, тот даже примчится. Если проснулся, и если вчерашняя красотка уже выпустила его из своих объятий.

Словно уловивший его мысли и заочно заревновавший, Дейл выплывает таки в коридор, облачившись в предложенный ему костюм. Поймав на себе взгляд судмедэксперта, он останавливается и оборачивается вокруг своей оси, демонстрируя цельный образ. Широченная улыбка и комментарий про то, что всё отлично сидит, заставляют Альберта невольно улыбнуться, уже совершенно искренне и не натянуто. Он чуть склоняет голову на бок, попутно радуясь про себя, что желание прижать Купера к стене и напомнить им обоим тот далёкий, вынужденный, но такой важный поцелуй, мелькает в его сознании хвостатой кометой лишь на мгновение. И тут же сменяется какой-то идиотской, граничащей с отцовской гордостью – нечто подобное по теплоте и спектру он испытывал, когда вёз их обоих в Бэдлэндс. Купер порой слишком сильно напоминает ему мальчишку, наивного, светлого, открытого. Настолько неиспорченного, что все прочие мысли на его счёт кажутся кощунством, граничащим с предательством.

Объятие застаёт его врасплох, а шёпот почти рядом с ухом всё равно заставляет все волоски на теле встать дыбом – у Бойскаута нет либо ни малейшего представления о том, что он творит, либо ни капли совести. И всё равно Альберт отвечает ему, почти легко – только сердце вдруг колет неожиданно болезненно, а пальцы вздрагивают от желания сжать его плечи посильнее, забраться ими в волосы, ощутить не только его тепло, но и присутствие, удержать, не отпускать.

Дейл тоже бывает разный. Очень разный. И если тот, что сидел у него на кухне, держал его за руку и мял мандариновую шкурку, был более человечным и реальным, чуть более доступным и почти близким, то сейчас перед Альбертом уже он другой. Каждый из них, надевая костюм, преображается, но не просто сменяя свою домашнюю личину формальной, а, как ни странно, скорее становясь собой настоящим. Вот он, истинный Купер – неуловимый, излучающий уверенность и свет, готовый ловить и ломать об колено (если придётся и если получится) преступников всех уровней существования и мастей. Купер, которым он гордится, которым восхищается временами чуть ли не до потери пульса, за которым слепо готов идти прямо в огонь. И вместе с тем Купер, который без зазрения совести этим пользуется. Альберт отдаёт ему себя всего и всю свою любовь, все её версии, без остатка, а Дейл легко и непринуждённо, с истинной грацией высшей сущности, принимает этот дар.

Он обнимает Розенфилда и без того дольше, чем допускают обычные правила приличия, но у брюнета те всегда интерпретировались своеобразно, да и сам патанатом не торопится возражать. Теперь, когда он вновь обрёл подобие гармонии со своим местом в жизни Купера, вполне устраивает и эта продолжительность, и лёгкий жест, которым ладонь Дейла скользит потом по его плечу. Никакого подтекста, – напоминает он себе, а потом морщится в ответ на упоминание времени.

- Скорее всего, - отзывается Альберт, подбирая с тумбочки ключи от машины и открывая дверь, - с учётом дороги, мы опоздаем минут на десять-пятнадцать, но ничего с Гордоном за это время не произойдёт. Как-нибудь перебьётся.

◈ ◈ ◈
Пятнадцатиминутный прогноз оказывается наиболее верным. Брифинг же задерживается ещё на полчаса, за которые Розенфилд успевает бросить на Джеффриса, восседающего на углу стола Гордона, с десяток обеспокоенных взглядов, но так и не получает никакого ответа или подсказки. На удивление больше к ним не добавляется ни один агент, ни эксперт – если не считать их четверых и пары-тройки охранников, здание штаб-квартиры Бюро в этот субботний день почти можно считать вымершим, как ему и положено.

Последние семь с половиной минут Гордон молча гипнотизирует телефон. Дейл сидит в кресле напротив его стола, сложив перед собой уложенные на подлокотники руки в замок. Альберт же полулёжа устроился за своим собственным столом, привычно закинув на него ноги и гадая, не уснул ли или не забыл ли вообще об их присутствии шеф.

Ровно в час дня оживают стоящие сбоку на столе Гордона часы с кукушкой, коротким противным воплем отмеряя очередной начавшийся отрезок времени. Телефон таки не звонит. Розенфилд уже почти дошёл до того состояния, когда вполне можно начать возмущаться, но Коул таки опережает его, подняв сначала на Купера, а потом и переведя на Джеффриса глаза. Патанатому не достаётся даже такого, поэтому он закрывает свои и готовится к ещё одному бессмысленному дню принесённому в жертву во славу божества безжалостной Голубой Розы.

В том, что причина их вызова кроется именно в цвете неба, у него нет ни малейшего сомнения, тем более, если судить по тому спектаклю, что разыгрывался в полупустых стенах Бюро. По искусственно нагнетаемой напряжённости, по тишине, по хреновой кукушке, непонятно откуда взявшейся у Гордона на столе, по уже просто позе Джеффриса и его плохо спрятанной в кулаке ухмылке, которая появилась, стоило ему только увидеть прибывшего Купера, а зачем и Альберта. В каком-то смысле она была многозначительной, но вместе с тем и не значила ничего. Филлип всегда казался судмедэксперту слегка искусственно созданной загадкой, но сегодня в особенности.

- ДЖЕНТЛЬМЕНЫ, - вдруг прогрохотал Гордон, так и не дождавшийся звонка - если тот вообще предполагался. - УТРОМ К НАС ПОСТУПИЛ ОЧЕНЬ ДЕЛИКАТНЫЙ ЗАПРОС, - Альберт на своём месте, так и не открывая глаза, снова поморщился, то ли от громкости голоса, то ли от очередного упоминания слова "деликатно". - Я БЫ ДАЖЕ СКАЗАЛ КРИК О ПОМОЩИ. ФИЛЛИП!

Слава богам, отказавшись почему-то от использования кода в сегодняшнем брифинге, хотя бы решил делегировать свои полномочия куда более тихому - деликатному, если хотите - коллеге. При упоминании своего имени, Джеффрис легко спорхнул со своего насеста и подхватил со стола две небольшие папки.

- На первый взгляд, ничего необычного, - начал он уже более привычным голосом, вовсе даже не стараясь докричаться до начальника, видимо, тот уже был полностью в курсе и, возможно, даже пробежался по этим документам с Филом не один раз. - Убит владелец сети магазинов детских игрушек в Сиэтле. Есть подозреваемый, все имеющиеся в деле косвенные улики и часть свидетельских показаний ведут к нему. Следствие уверено, - он делает на последнем слове акцент, заглядывая Альберту прямо в глаза, - что убийство совершил наёмный работник, исполняющий в этом году роль Санта-Клауса, мотив - расхождение представлений о духе праздника. Якобы жертва настаивала на том, чтобы детям раздавался в качестве подарков некачественный или залежавшийся товар. Санта, разумеется, вёл себя иначе, подрывая таким образом политику руководства.

- Вполне правдоподобный мотив, - чуть раздражённо замечает Розенфилд, перелистывая страницы с фото, описанными уликами и особенно останавливаясь на отчёте о вскрытии. - Если всё у следствия есть, зачем им требуется помощь? И вообще при чём тут Бюро? Не говоря уже о самом вопиющем, Фил, - в чём эта ваша деликатность?

- Посмотри на имя подозреваемого, - с лёгкой улыбкой мягко произносит Джеффрис вместо ответа.

- Крис Крингл?* - чуть требовательно зачитывает вслух Альберт, перелистнув пару страниц назад. - Это такая шутка?

- Всё вполне серьёзно, Ал, - продолжая улыбаться, отзывается их куратор, снова восседая на углу стола и закинув ногу на ногу в подчёркнуто расслабленной позе. - Там есть его документы, регистрация вполне официальная.

- Ну, допустим, родители у него идиоты, - отмахивается патанатом, с хлопком закрывая папку. - Или он сам заигрался до смены имени, но я всё ещё не понимаю, при чём тут мы?

- При том, что его подозревают в убийстве, Альберт, - тон у Филлипа до жути раздражающий при том, что невозможно вежливый и плавный. Он прекрасно понимает, что имеет дело с ослиным упрямством Розенфилда и абсолютно настроен это самое упрямство побороть. - А всем известно, что Санта не может убить.

- Санта-Клауса не существует! - не выдержав, судмедэксперт чуть повышает голос и даже сбрасывает ноги со стола и подаётся на стуле вперёд. А потом переводит театрально смягчившийся взгляд на Купера. - Прости, что пришлось так тебе об этом сообщить. - И снова на Джеффриса с прежним выражением, - Фил, это обычный предрождественский псих с псевдонимом!



* Kris Kringle - один из "мирских" псевдонимов Санта Клауса

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-12-28 00:20:05)

+2

26

Поездка действительно не занимает дольше намеченных пятнадцати минут, приправленная какой-то ненавязчивой мелодией, звучащей из магнитолы. Но даже она не может в достаточной степени выбить из головы те навязчивые и тревожные мысли, которые только лишь увеличиваются в геометрической прогрессии по мере того, как они приближаются к Бюро.
На самом деле, Дейл не имеет ни малейшего представления о том, что может их ожидать – на языке Гордона Коула «деликатная и срочная  ситуация» может означать все, что угодно. Зная специфичность шефа, Купер может прикинуть примерный разброс того, что может скрываться за этим довольно расплывчатым и неоднозначным определением. Даже если они с Альбертом попытаются сейчас отгадать, то они все равно не подберутся к истине ни на миллиметр.
Спектр того, с чем им по итогу придется столкнуться, очень обширен – и потому эта неизвестность уже заранее заставляет Дейла нервно отбивать пальцами ритм по своей коленке.

Альберт тоже не выглядит слишком уж воодушевленным – и Купер запоздало осознает, что это дело (если на их голову сейчас действительно свалится внеочередное расследование) станет их первым совместным за последнее время. Уже больше полугода они практически не пересекались по каким-то рабочим моментам – Дейл не знает, было ли то обычным, хоть и удручающим, совпадением или же Гордон специально не ставил их на одно и то же дело.
Что же изменилось сейчас?

От осознания того, что это, быть может, их совместное расследование, Купер испытывает сразу несколько противоречивых эмоций – но ярче всего выделяется воодушевление, которое ощущается сейчас примерно наравне с тревожностью и некой долей нервозности. Воодушевление и даже радость от того, что на этот раз им снова предстоит вести дело вместе.
Однако где-то на заднем фоне – но очень и очень отчетливо – маячит осознание того, что теперь все будет совершенно по-другому. Потому что то, что сейчас происходит – вся эта недосказанность, что стоит между ними прозрачной, но пока что непрошибаемой стенкой – добавляет общению чуть горьковатые нотки.

Дейл знает, что может разделаться с этим раз и навсегда – просто признаться, сказать все, как есть, и больше не жить в этой вакууме из недосказанностей и недомолвок. Потому что у самого Купера уже не получается сдерживаться – нет-нет, да и проскользнет что-то, выходящее за рамки их привычного общения.
Но из раза в раз Дейл спотыкается о свой собственный страх, а где-то на периферии зрения маячат горячечные воспоминания прошлого –

если они с Альбертом станут ближе во всех смыслах, не обречет ли его Дейл впоследствии на такую же участь? не повторится ли все, как и в прошлые разы?

Временами ему хочется верить, что с Розенфилдом будет совершенно иначе. Но где-то на полпути он каждый раз замирает, останавливая себя – а что, если нет?
Хотя, с другой стороны, как он узнает наверняка, если не попробует?

Это все напоминает какой-то бесконечный бег по замкнутому кругу, из которого никак не вырваться. Однако Дейл понимает, что единственный, кто в состоянии раз и навсегда разорвать этот круг – это он сам.

Здание Бюро встречает их какой-то совершенно нереальной тишиной – настолько, что почти закладывает уши, а собственные шаги по коридору отдаются каким-то почти оглушающим эхом.
Все это время они с Альбертом молчат – только синхронно переглядываются у кабинета, будто бы обмениваясь какими-то безмолвными посланиями.
Взгляд Розенфилда одновременно хмурый и встревоженный – Дейл в ответ коротко улыбается уголком губ, надеясь, что он выглядит в этот момент в достаточной степени ободряюще, а затем они, наконец, заходят в кабинет.

Вопреки всем опасениям и предположениям на этот раз нет никакой замудреного кода, который из раза в раз становится все более изощренным. Однако ожидание накаляется напряженным молчанием, приправленным тошнотворно выверенным тиканьем часов с кукушкой – к семнадцатой минуте Дейлу уже кажется, что у него вот-вот начнет нервно дергаться нога.
В кабинете их всего четверо – и примерно с полчаса они все молчат и будто чего-то ждут. Поначалу Куперу кажется, что еще какого-нибудь агента, а к концу двадцатой минуты понял – нет, они просто чего-то ждут.
Возможно, во всем этом есть какой-то смысл – наверняка есть какой-то смысл, думает Дейл, то и дело бросая выжидающие взгляды то на Джеффриса, то на шефа Коула. Однако ничего не происходит.
Встревоженные взгляды в сторону Альберта тоже ни к чему не приводят – все те три раза, что Дейл обращает на него свой взор, тот либо сидит с закрытыми глазами, либо сверлит застывшим взглядом пространство перед собой.

Когда кукушка начинает разрываться на все лады, Купер едва ли не подскакивает в кресле – а Гордон как будто бы ждал именно этого сигнала, чтобы, наконец, перестать изображать статую и перейти к делу.
Громкий голос привычно бьет по ушам, но недолго – потому что следом слово берет уже Джеффрис. И уже на самой первой фразе Дейл понимает, что дело не такое уж простое, как звучит изначально – чтобы удостовериться в этом, ему даже не нужно открывать папку с материалами, но он все равно туда заглядывает.
И еще раз убеждается в том, что его подозрения подтвердились, когда Филлип вводит их в курс дела.

Поверить в то, что их подозреваемый это самый что ни на есть настоящий Санта Клаус, на первый взгляд практически нереально – но попутно в голову проскальзывает мысль о том, что Гордон вряд ли бы стал наводить атмосферу таинственности ради совершенно рядового дела. Да и в таком случае они бы с Альбертом и не понадобились.
Он молчит все то время, пока Розенфилд и Джеффрис обмениваются репликами, оживая на неожиданно громкой на общем фоне фразе Альберта про Санту. С несколько секунд Дейл смотрит на него, чуть вздернув от удивления брови, а затем фыркает себе под нос.

– Для протокола, Альбертофициально в Санту я перестал верить еще в четвертом классе, когда за две недели до Рождества обнаружил на антресолях свой подарок. Родители не предусмотрели, что я полезу за коньками – в тот год пруд в парке замерз гораздо раньше, чем обычно, – улыбнувшись, отзывается Дейл, глядя на Розенфилда, не заостряя внимание на том, что все-таки в некоторой степени он все-таки, наверное, до сих пор верит в Санту Клауса, а затем встает с кресла, пролистывая страницы материала, а после небольшой паузы продолжает:
– Возможно, что все это в действительности является примером невероятного совпадения, и подозреваемый мистер Крингл на самом деле самый обычный человек, связанный с Сантой лишь образом и именем, – уже по делу начинает Дейл, при этом вышагивая от кресла, на котором он до этого сидел, до стола Альберта и обратно. – Но предположим на секунду, что это действительно Санта Клаус – на секунду, – повторяет он, поймав взгляд Альберта до того, как он успевает что-нибудь возразить в ответ. – Так или иначе, существует такое понятие как презумпция невиновности – нам в любом случае нужно разобраться во всем этом как можно более тщательно. Ведь может оказаться так, что человека – или кем бы он ни был на самом деле – попросту подставили. И наша задача это выяснить – быть может, тут действительно все не так просто.

И никакого Рождества не случится – хочется добавить Куперу, но пока что ему самому трудно поверить в реальность подобного расклада.

– И, Филлип, – продолжает Дейл, запоздало осознавая один момент во всей этой кутерьме фактов, и попутно пролистывает страницы в папке. – Это Сиэтл, я правильно уловил?..
– Да, получается внеочередная командировка, – доносится до него голос Джеффриса, и даже не глядя на него Купер может уловить эту едва извиняющуюся улыбку. – Если это дело в действительно настолько прозаично, то вы даже можете успеть вернуться до Рождества.

А если нет, то в нашем случае Рождество будет под вопросом при любом раскладе – заканчивает про себя Дейл.

Хотя, кто знает?

Отредактировано Dale Cooper (2017-12-28 12:03:04)

0

27

- Чертовски существенное дополнение, - с каменным лицом отзывается Розенфилд на реплику брюнета про коньки и антресоли, впрочем, совершенно беззлобно. – Я помечу себе это в отчёте. Где-то между описанием саней и показаниями эльфов с фабрики игрушек.

Он ещё с секунд семь внимательно и даже слегка напряжённо всматривается в лицо Дейла. Альберт ни капли не сомневается ни в том, что пруд замёрз раньше, ни что мама-папа Купер облажались с поддержанием легенды, но чтобы из-за этого он резко перестал верить в Санту? Не Дейл Купер, которого он знает.

Ощущение ирреальности происходящего накатывает внезапно. Он никак не привыкнет ко всей этой сверхъестественной составляющей их работы. Не привыкнет к тому, что дела Голубой Розы – это ведь можно считать таковым? хоть и с некоторой натяжкой – могут выпрыгнуть на тебя внезапно, словно какой-нибудь чёрт из табакерки. И что для его коллег, по уши увязших в этом подразделении, подобного толка разговоры и предположения это что-то само собой разумеющееся, и они могут обсуждать это на полном серьёзе, когда как у него это вызывает плохо контролируемые приступы скепсиса. Несмотря на всё то, через что он уже успел пройти за минувшие несколько лет, каждый раз всё его научное нутро бунтовало, как в первый. И тем более сейчас, когда речь шла не о чём-то опасном, норовящим выцарапать тебе глаза или вывернуть наружу кишки, но о чём-то возвышенном - вере в чудо. К тому, что мир полон кошмаров и негатива, он ещё кое-как привык, но это... Это было за ещё одной гранью.

Купер говорит "возможно, это всего лишь совпадение" и всё равно потом предлагает предположить, что всё возможно. Джеффрис добавляет "если всё действительно так прозаично". А вот Гордон молчит всё это время, и Альберту это совершенно не нравится.

- Если всё может оказаться так прозаично, кой чёрт нас дёрнули в выходные? – Розенфилд всем видом демонстрирует объединившимся против него агентам, что сдаваться так просто он не намерен. Он встаёт со своего места, чтобы его было видно лучше и жестом указывает на молчаливо восседавшего за своим столом Коула. – И почему он сказал, что это крик о помощи? ГОРДОН, КТО КРИЧАЛ?

Что-то размеренно ковырявший в своих бумагах руководитель регионального отделения вдруг поднимает на патанатома глаза, и тот от неожиданности чуть не отступает на шаг назад. Ему почти хочется сказать "Бога ради, Гордон, скажи, что ты не увидел это во сне!", но слова застревают на полпути к голосовым связкам и так остаются лишь у него на языке. Всё-таки их шеф – слишком специфичная личность, и если Джеффрис кажется ему тайной искусственной, то Гордон - тайной природной, культивируемой и при этом запутавшейся в самой себе. Что-то вроде усиленной в несколько сотен раз версии Купера – от его взгляда Альберт порой ощущал похожий холодок.

- ЭТО МЕТАФОРА, АЛ, - и пусть голос Коула звучит подобно грому среди ясного неба, его тон всё тот же, размеренный, напоминающий робота. Так бывает, если человек сам не слышит (или слышит очень плохо), что он говорит – речь нарушается и перестаёт звучать естественно. Розенфилд не дёргается внешне, но внутри у него всё подскакивает от неожиданности. Возможно, однажды он привыкнет по-настоящему. Или по-настоящему сойдёт с ума. – УВЕРЕН, ТЫ ЗНАКОМ С ТАКИМ ПРИЁМОМ. НО ТЫ ПРАВ – ОТ ПРОЗЫ ЗДЕСЬ ОЧЕНЬ МАЛО. СКАЖИ ИМ, КАК ЕСТЬ, ФИЛ! И ПУСТЬ ПОТОРОПЯТСЯ, А ТО ОПОЗДАЮТ НА САМОЛЁТ!

- Самолёт? – переспрашивает он, повернувшись к Джеффрису всем корпусом и скрестив на груди руки.

- Если ты начнёшь настаивать, что твои в высшей степени квалифицированные навыки там не понадобятся, - спокойно отвечает куратор, что-то параллельно прикидывая у себя в голове, - представь, что ты гид. Это Сиэтл, и, соответственно, агенту Куперу пригодятся несколько иные твои познания. Не хочешь же ты бросить его одного в Рождество?

Улыбка на лице Филлипа в этот момент настолько говорящая, что единственное, чего ей не хватает, это подмигивания. Вот тогда точно всем присутствующим, включая Гордона, станет понятен совершенно ненужный и неуместный здесь и сейчас подтекст. Просто невероятно, что Джеффрис позволяет себе подобное не только в их приватной беседе за стаканом джина, но и здесь, прямо посреди Бюро.

- А куда уже делось "вы даже можете вернуться до"? – сощурившись, парирует Альберт.

- В идеале, - коротко бросает Филлип, и улыбка исчезает с его лица, а сам он тоже подаётся чуть вперёд, приобретая несколько зловещий вид за счёт своих необычных глаз. – Хочешь знать, кто кричал? Я мог бы по секрету намекнуть тебе – вам – что мистер Крингл на удивление действительно Санта-Клаус. И – пока ты не начал острить – добавить, что, если с ним что-то произойдёт до двадцать четвёртого числа, и он не сможет выполнить в соответствующую ночь свои прямые обязанности, Рождество не наступит. Чем именно это грозит, мы ещё не уверены, возможно, солнце не взойдёт или мир перестанет существовать. Ясно одно - ещё на одну каплю хорошего станет меньше. И именно чтобы предотвращать подобное мы все здесь с вами собрались, - Джеффрис замолкает на короткое мгновение, позволяя своим словам осесть в воздухе и впитаться в сознание присутствующих. – Но спасти Рождество и предотвратить катастрофу, это ведь огромная ответственность, правда? Я не могу просить тебя защитить чужую веру во что-то светлое, когда у тебя самого её нет. Так что давай остановимся на мелочи: считай, что нам достоверно известно, что мистер Крингл – невиновный человек. А наш долг как представителей Бюро восстановить справедливость, которую местные правоохранительные органы собрались попрать.

Ровно секунду ему кажется, что Розенфилд что-то ответит – он сверлит его взглядом и выглядит именно так, как выглядит готовый к длительному спору человек, собирающийся выдать очередной зубодробительный аргумент. Но ничего не происходит. Не происходит и через три секунды, и через пять. На шестой кукушка на столе Коула шелестит крыльями, отмечая истёкшие четверть часа, и Альберт резко и всё так же молча срывается с места и исчезает в длинном коридоре, ведущем к лестнице и лифтам.

Если они засылают его в другой город на Рождество – пусть это и в каком-то смысле родной Сиэтл – он хотя бы должен быть готов ко всему. Поэтому он и направляется в свою лабораторию, собрать выездной кейс. А они все могут идти к чёрту со своей верой и всем сверхъестественным.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-12-29 01:17:55)

+2

28

Альберт кричит почти так же громко, как и Гордон – Дейл чуть морщится, когда тот вдруг обращается к шефу, и попутно в принципе вспоминает о существовании Коула. За все время разговора Дейл в какой-то момент напрочь забыл, что тот в принципе присутствует в кабинете.
Гордон грохочет так, что Куперу кажется, что к нему вот-вот вернется уже было затихшая головная боль. Из раза в раз ему кажется, что он почти привык, но так же из раза в раз Гордон выдает такие порции децибелов, что он даже не знает толком, куда от всей этой громкости деваться.
На фразе про самолет Дейл тоже невольно вздергивает брови – ему думалось, что у них с Альбертом есть время хотя бы до понедельника. Но следом он тут же осознает – у них просто не может быть иначе. Времени на раскачку нет абсолютно – только опомнился и уже пора спешить на самолет. И ведь действительно – в Сиэтле Дейлу до этого ни разу не приходилось бывать, и от осознания того, что это в какой-то степени родной город Розенфилда ему становится еще в несколько раз более волнительно.

В этот раз Дейл даже не пытается вставить хотя бы слово – потому что кажется, что речь Джеффриса разносится не только в стенах кабинета, но и выходит далеко за его пределы. Купер вдруг понимает – ему на самом деле не так-то уж и трудно поверить в реальность всего происходящего. В его понимании гораздо более реалистичным кажется то, что подозреваемый на самом деле является Сантой, чем то, что это просто какой-то обычный человек с внезапно похожим именем и фамилией.
А, возможно, дело все в том, что Филлип озвучивает его собственные мысли, которые успели пронестись в его голове буквально незадолго до этого. Рождество действительно может не наступить – и отчего-то Дейла эта мысль не на шутку пугает, хоть умом он и осознает, что вся эта история, быть может, и не несет в себе никакой сказочной и сверхъестественной подоплеки.
Возможно, это что-то из детства – взращенное на сказках и фильмах про потерянное Рождество и сотнях и тысячах попытках отыскать его заново. Возможно, где-то глубоко внутри Дейл все еще тот самый мальчишка, наткнувшийся раньше времени на свой собственный подарок, но так до конца и не переставший верить в Санту.
Возможно, этот мальчишка на самом деле не так уж и глубоко, как ему на самом деле кажется.

Еще несколько мгновений в кабинете тревожно звенит тишина – на некоторое время Дейл так и замирает с папкой в руках, глядя на Джеффриса с нечитаемым выражением лица, а отмирает ровно в тот момент, когда Альберт вдруг срывается с места.
Купер не знает, от чего он вздрагивает сильнее – от шелеста кукушки в часах или же от хлопнувшей двери кабинета.

Инстинктивно Дейл порывается кинуться за ним, но его вдруг останавливает ладонь Джеффриса на плече и его пытливый взгляд – порой Куперу кажется, что эти глаза запросто могут залезть в душу и вдоволь там покопаться.
Быть может, именно поэтому Дейл на каком-то рефлекторном уровне старается не оставаться с Филлипом наедине.
– Собственно, я ни на что другое и не рассчитывал, – задумчиво произносит Джеффрис, кинув взгляд в сторону двери, за которой скрылся Альберт, а затем протягивает Куперу конверт: – Здесь точное время рейса и бронь в гостинице. Предварительно до двадцать шестого числа – на всякий случай, если вам вдруг придется задержаться чуть подольше. Вылет в шесть вечера, так что вам лучше поторопиться со сборами, – говорит Филлип, а затем после небольшой паузы добавляет, коснувшись пальцами лацкана дейлова (но технически альбертова) пиджака: – Кстати говоря, отличный костюм, Купер.

Дейл поначалу так и замирает с открытым ртом, не зная, что и ответить на это, и потому только лишь кивает в ответ на эти слова – а затем вздрагивает от грохочущего голоса Гордона:
– КУП, МЫ РАССЧИТЫВАЕМ НА ВАС. УДАЧИ!

И в этот самый момент Дейл осознает весь груз ответственности, который вдруг так внезапно свалился на их головы. Даже несмотря на то, что все это кажется каким-то почти нереальным, Купер отчего-то ясно осознает – если они ничего не предпримут, Рождества не стоит ждать.

Как только у Дейла появляется возможность вырваться за пределы кабинета, он тут же устремляется в сторону лаборатории Розенфилда, сперва даже не осознавая толком, куда ведут его ноги. Из раза в раз это отдается у него внутри каким-то стойким ощущением дежа-вю – каждый раз Купер на мгновение замирает у дверей, чтобы затем зайти в лабораторию без всякого дополнительного стука. Как будто у него действительно есть на это право.
Сейчас обычно размеренная тишина лаборатории отдается звуками музыки, которая звучит намного громче, чем обычно – какой-то бодренький джаз, разносящийся не каким-то ненавязчивым фоновым шумом, а как будто бы являющийся полноправным обитателем помещения.

Альберта Дейл замечает сразу же – тот стоит спиной к дверям, что-то выискивая в ящике письменного стола. На мгновение Купер замирает на пороге, но спустя секунд пять мелодия сменяется тишиной.
– По правде говоря, в какой-то момент я действительно подумал о том, что Гордон решил набрать перед Рождеством новый отдел, – с тихим смешком начинает Дейл, подходя ближе к Розенфилду. – Так что эта новость меня тоже в некоторой степени застала врасплох… Но, Альберт, – произносит следом Купер, на секунду делая паузу, – тебе действительно так трудно поверить в такую простую вещь? После всех этих призраков, духов и... – он вдруг запинается, почувствовав холодок, проскользнувший вдоль позвоночника. – Хотя, признаться, я и сам пока что не до конца это все осознал.

Отредактировано Dale Cooper (2017-12-29 01:04:00)

0

29

В аутопсийной тихо и пусто. В ней так всегда, поэтому в первые несколько мгновений вязкой тишины даже невозможно понять, какой сегодня день - обычный будний или выходной. Окинув взглядом замершие приборы и инструменты, мерно гудящий холодильник и запертую дверь в лабораторию, Розенфилд почти обретает подобие внутренней гармонии, доступное только для человека, годами работающего в морге и привыкшего большую часть своего времени проводить среди молчаливых мертвецов.

Стоя так, в дверях, он до конца не может определиться, чего ему хочется больше - чтобы Дейл или хотя бы кто-нибудь пошёл за ним и не позволил этой тишине сомкнуться вокруг, давя на барабанные перепонки, или же чтобы все-все-все оставили его в покое и не появлялись рядом в ближайшие полгода-год. Окружающая пустота с чего-то вдруг давит на уши так сильно, что он всё же проходит внутрь и привычно щёлкает кнопкой вечно готового магнитофона - лишь бы ненавистный вакуум заполнил хоть какой-нибудь звук.

Собрать чемоданчик на выезд - пусть даже за пределы штата - раз плюнуть, но Розенфилд так редко покидает стены лаборатории, что почти забыл, каково это. А ещё он медлит, потому что внезапно оказывается, что на околорождественский период его засылают в Сиэтл, и если об этом узнает мать...

Впрочем, рефлексировать на семейный счёт ему не только не хочется, но ещё и некогда - истекает отпущенный ему вселенной на покой и реабилитацию срок, и в помещении аутопсийной всё же появляется, пусть и опоздавший минут на десять, Купер.

Альберт не ждёт ни слов поддержки, ни даже выражения хотя бы какого-то понимания. Он в этой команде всегда был белой вороной, скептиком, непонятно, как вообще затесавшимся в допущенный до информации о Голубой Розе состав. Ещё одна причина, по которой он снял с доски свою фотографию - он всегда в оппозиции, всегда против, даже когда всё более чем очевидно и других - более разумных, научных и адекватных - объяснений никак не найти, что-то внутри него всё равно бунтует. Наверное, всё то же самое ослиное упрямство, позволившее ему дотянуть до этих лет, дослужиться до Коула, отстоять все те разы свою точку зрения, своё мнение, свою квалификацию, своё право быть тем, кто он есть.

Альберт не ждёт ничего, кроме, может быть, завершения брифинга, какой-нибудь фразы про то, что самолёт через полчаса или час - так уж заведено у шефа Коула - и взять с собой они могут только самый минимум. Вот только Купер не спешит перейти к формальностям, желая пройти эту скользкую идеологическую дорожку до максимально логического конца.

- Если я попрошу остановиться на версии Джеффриса и не лезть мне в душу, тебе этого будет достаточно? - бесцветным голосом отзывается патанатом, так и не поворачиваясь к неизменному источнику своего беспокойства. Но тишина за его спиной слишком красноречива даже для отрицательного ответа, а потому он всё же перестаёт бесцельно рыться в ящике стола и оборачивается к Дейлу. - Я происхожу из семьи, где наука всегда ставилась выше всего остального. У нас в принципе не слишком ценится вера - её не пришить к делу, не вписать в диагноз и не назвать в качестве рекомендации. Вера это пустота.

Он замолкает на пару мгновений, чтобы пройтись до затихшего, но всё ещё издающего низкочастотное гудение пустых колонок магнитофона и выдернуть из розетки шнур. Его самого не будет здесь, судя по всему, какое-то продолжительное время, а больше никто никогда не пользовался им по назначению. Так будет надёжнее.

- Ты говоришь "после", - снова заговаривает Альберт, не глядя на Дейла, - но мне сложно поверить в каждую из этих проклятых вещей, каждый чёртов раз. Я не уверен, что могу объяснить тебе это - для тебя метафизика так же реальна, как этот стол, как лампы, что освещают сейчас помещение, как законы физики, по которым распространяется вокруг нас свет. Я не могу так, - и снова небольшой перерыв между словами, в который он медленно проводит пальцами по гладкой пластиковой поверхности прибора, словно бы стирая пыль. Это тоже совершенно очевидная вещь, буквально лежащая на поверхности, но для Дейла она будто бы всё ещё остаётся непостижимой. В этом они похожи, просто у каждого свои границы непонимания. - Я не могу просто взять и сходу поверить во всю эту сверхъестественную дрянь - все твои сны, всех твоих призраков и долбанных духов, потому что против них я бессилен. Ты и так прекрасно знаешь, насколько я бесполезен в поле, а переход на иной способ существования делает меня бесполезным вдвойне - на нём все законы материального мира бессмысленны, и я не знаю, что делать.

Он оборачивается и смотрит прямо на Купера.
Что в самом деле тот помнит о далёкой, покрытой инеем и корочкой страха ночи февраля? Где именно остановилось для него повествование? Где и как именно ощущается та грань, за которой та черноглазая сущность, что взглянула прямо в душу Розенфилда, заменила собой бравого агента ФБР? Что он знает о той беспомощности, что затопила его всего, когда ему в подбородок упёрлось ледяное дуло дейлова табельного револьвера? Том отчаянии, которым он чуть не захлебнулся после?

В каком-то смысле они тогда оба вернулись с того света. И произошло это по чистой случайности - Альберт до сих пор гадает, почему нечто другое явилось ему в образе пожилой женщины, почему оно выбрало его, почему одарило его той подсказкой.

Как сражается пацифист?
Старый вопрос, над которым он долго ломал голову. Старый вопрос, ответ на который в привычной реальности с теми самыми её материальными законами попросту не существовал. Ответ был невероятно логичным и обескураживающе простым. Ответ был известен ему задолго до этого вечера, задолго до Дома, до пожилой женщины в кресле, до чёрных провалов прямиком куда-то в страну вечных кошмаров на месте зеркала души. Ответ, который в любое другое время, в любом другом месте был бы совершенно нежизнеспособен, именно там и тогда сохранил им обоим жизнь.

- Простая вещь это то, что от искры в заправленной зажигалке возникает пламя, - с трудом заставляя себя снова заговорить, продолжает Розенфилд, вновь оживая и подхватывая с пола полностью упакованный кейс, - А то, о чём говоришь ты, это сложнейшая метафизика. Каждое наше с тобой подобное дело заканчивается кровью и больницей. И мы по полгода не можем не то что смотреть друг другу в глаза - просто находиться рядом. Я не верю в старика, который дарит надежду, подарки и какое-то там чудо, потому что в нашем мире слишком много зла. И не только конкретного, человеческого, но и абстрактного, ненаправленного. И ничего хорошего в этой тьме просто не может быть.

+3

30

Не бесполезен, – вырывается у Дейла сразу же, как только наступает очередная пауза, а затем, серьезно взглянув на Розенфилда, он повторяет: – Ты не бесполезен, Альберт – я однажды уже говорил это тебе и, если нужно, повторю еще.

Они разные. И подобные разговоры лишь сильнее показывают эту разницу во взглядах и мировосприятии, которое зиждется на абсолютно полярных вещах.
Но из раза в раз Дейл лишь сильнее убеждается в том, что именно эти различия и объединяют их. И хоть эти различия имеют основополагающий и даже экзистенциальный характер, Купер снова и снова уверяется в том, что без Альберта все будет… бессмысленно. И тот факт, что Розенфилд из раза в раз обесценивает собственное значение, каждый раз удручает Купера как в первый.

Так же пытливо глядя на Альберта, Дейл бездумно протягивает руку, на ощупь подхватывая со стола карандаш, который он заприметил еще пару минут назад, и начинает крутить его между пальцами – как если бы ему вдруг резко понадобилось куда-нибудь деть свои руки.
Как если бы ему вдруг резко понадобилось перестать нервничать.

Добрые и светлые моменты чаще всего скоротечны и мимолетны. Темнота же может длиться целую бесконечность и ни на секунду не терять своей силы.
Чтобы избавиться от последствий того же Уиндома, ушло больше года – хотя даже сейчас Дейл не может сказать совершенно точно, что оно отболело все до конца. А этих уиндомов и зла, равного и даже превосходящего по силе невероятно много в этом мире. И это неминуемо оставляет все добро за кадром – и создается ощущение, что этого добра всего лишь незначительная малая толика.

Вот и сейчас – кажется, что и не было никакого уютного утра в квартире Розенфилда, и все, что они имеют сейчас это неисчерпаемое недопонимание и запутанные узелки недосказанности, которые каждый из них так никак и не решит взяться распутывать. А вдобавок ко всему этому – очередное дело перед самым Рождеством, которое может обернуться абсолютно чем угодно. И наметившаяся тенденция особого позитива не внушает.

Темнота имеет удивительное свойство оккупировать все и вся, целиком и полностью захватывать внимание. Темнота не оставляет никаких шансов. От нее чертовски трудно избавиться – она остается на коже невидимыми, а подчас очень даже осязаемыми, уродливыми или не очень шрамами, висит гирями на сердце и перекрывает доступ к кислороду.
Темнота всегда ощущается на все двести процентов, даже если она и полностью эфемерна.
Оттого она и бьет больнее, и запоминается гораздо более отчетливо, чем что-то приятное и светлое. И этого светлого порой невероятно не хватает, но если свет есть, то он способен перекрыть и поглотить даже самую густую темноту.
Дейл знает об этом не понаслышке – и знает, что Альберт тоже.
Потому что однажды этот свет спас им обоим жизнь – и источником этого света был именно Розенфилд.

– Это без тебя все будет бесполезно, Альберт, – улыбнувшись уголком губ, произносит Дейл, крутя карандаш между пальцами. – Будет бессмысленно так уж точно. Потому что среди всех этих загадок и труднообъяснимых вещей очень легко запутаться в темноте и так и не найти выход. А ты имеешь способность смотреть выше этого всего.

Вера это пустота.

И Дейл качает про себя головой – потому что как вера может быть пустой, если именно она однажды и помогла им? Что бы они делали сейчас и где были, если бы Розенфилд не верил в силу своего пацифизма?
На мгновение Куперу хочется схватить Альберта за плечи, заглянуть в глаза и сказать –

Если бы не ты, я бы сейчас здесь не стоял. Мы оба бы пропали тогда в том Доме и навечно стали бы его заложниками.
То, что спасло нас тогда, это любовь.

Дейлу хочется перестать делать вид, будто бы ничего не произошло. Перестать сдерживаться и, наконец, во всем признаться – потому что от этого мучаются они оба.
Но пока что не может.

Что он может сделать сейчас – это коснуться пальцами его локтя, устанавливая хоть какой-то тактильный контакт.
Но даже и так Дейлу кажется, что на краткое мгновение его как будто бы прошивает разрядом тока.

– И… Я все-таки надеюсь на то, что хотя бы это дело не окончится так же, как и предыдущие. Потому что я совершенно точно не хочу терять тебя на следующие полгода. И не хочу теряться сам, – чуть тише добавляет Купер, на мгновение чувствуя какой-то комок в горле, а затем добавляет с улыбкой: – Но я уже пообещал тебе ни в коем случае не теряться, так что на этот счет можешь не беспокоиться. И ты, несомненно, прав, Альберт – зла в этом мире более, чем достаточно. Но, тем не менее, и добра тоже не меньше – оно просто не так резко выделяется на общем фоне. По крайней мере, мне очень хочется в это верить. И Филлип прав – в наших силах сохранить этот баланс и восстановить справедливость.

+1


Вы здесь » rebel key » ­What about us? » Sleepless In Seattle


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC