Тут многатекста, мы такие клевые, исключительные и оригинальные, и тэдэ и тэпэ, этот текст существует только потому что мне надо что-то тут понаписать, кто-нибудь это читает вообще? Даже если сейчас прочитает, вряд ли гости и игроки будут, я как обычно тут кучу всего напишу, а потом сам буду читать раз за разом, потому что м - маркетинг.

rebel key

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » rebel key » ­What about us? » Everything That You've Come To Expect


Everything That You've Come To Expect

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

EVERYTHING THAT YOU'VE COME TO EXPECT
http://funkyimg.com/i/2y7sZ.png
✁ ✄
Dirtbag ballet by the bins down the alley
As I walk through the chalet of the shadow of death

Dale Cooper & Albert Rosenfield
Pennsylvania woods, 1980

- По правде говоря, я видел вчера во сне убитую девушку. Она сказала, что это - ты. Ты - ключ. Но я проверил записи. Во время убийства ты бы в лаборатории.
- Ты... что? - Розенфильд замолчал, уставившись на Купера бесцветным взглядом.
Он не мог понять, что бесило (ранило) его больше - что Дейл выманил его сюда враньём или что он на полном серьёзе проверял его алиби.

вдохновлено фиком от Nemo_the_Everbeing

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-23 01:24:59)

+3

2

Well I came upon a man at the top of a hill
Called himself the savior of the human race


https://i.imgur.com/00agd0Q.png

Said he come to save the world from destruction and pain
but I said how can you save the world from itself?

^♢^

Дейл не считает дни – элементарно не в состоянии это делать. А когда он уже находит в себе силы просто вздохнуть полной грудью и осмотреться по сторонам, в воздухе уже хрустит февраль.

Кажется, что прошло совсем немного, но на деле – больше полугода.
Больше полугода в попытках вытащить самого себя из таких глубин саморефлексии и чувства вины, что в какой-то момент – на краткую долю секунды – Купер невольно удивляется этой своей способности.
Иногда это похоже на анабиоз. Иногда – нет.
Иногда он приходит на могилу Кэролайн – а потом вдруг однажды принимает решение отпустить. В конце концов, думает Купер, именно этого Кэр бы и хотела.

А в тот момент, когда Дейл вдруг ощущает холод февральского ветра, забравшегося за воротник его пальто, он понимает – нужно возвращаться.
Потому что иначе он рискует так и не выбраться из этой бездны, которая однажды все-таки ответила взаимностью и взглянула прямо ему в глаза. Иногда Купер все еще просыпается посреди ночи от ощущения, что ему не хватает воздуха. Это как будто бы раз за разом чувствовать позывы подступающего приступа астмы, но так и не испытать его ни разу – все время находиться на этой невыносимой тонкой грани.
Иногда ему бывает трудно сделать вздох полной грудью – мешает фантомное ощущение чего-то инородного между ребер, почти в самом солнечном сплетении.

Однако возвращаться обратно оказывается куда труднее, чем Дейл себе поначалу представлял.
Это никак не связано с текущими делами – на то, чтобы влиться обратно в процесс, уходит всего лишь пара дней.

Все дело в этих взглядах, которыми его неминуемо провожают. Взгляды, в которых безошибочно читается сочувствие. Сожаление. Иногда оно неумело скрытое. Но чаще всего – явное и кричащее.
Слова, что подбираются чуть более тщательно, чем того следовало бы. Осторожные прикосновения – как будто бы он может в любой момент рассыпаться. Все эти отчаянные попытки не дать ему вспоминать произошедшее в конечном итоге дают совершенно противоположный эффект.
В какой-то момент Дейл осознает, что это его невыносимо раздражает – хоть и одновременно с этим он понимает, что это временное явление, нужно всего лишь переждать. Все же, наверное, не все догадываются о том, что особое отношение это совершенно не то, в чем сейчас нуждается Дейл. Благо, что подобным грешат не все.

В его первый день после долгого перерыва, Дайана лишь обнимает его крепко-крепко, не говоря ничего лишнего, а затем, уложив Дейлу на стол несколько папок с делами, начинает как ни в чем ни бывало рассказывать последние новости – к десятой минуте Купер вдруг понимает, что напрочь потерял нить рассказа, но все это настолько привычно и странным образом успокаивающе, что он на какое-то время практически полностью забывается, занятый разбором материалов.
Гордон ведет себя так же, как и всегда, разрывая барабанные перепонки повышенными децибелами. Вся Голубая Роза – такая же, как и всегда, как будто бы и не прошло столько времени.
Но каждый раз, проходя мимо все еще пустующего кабинета Уиндома, Дейл невольно напрягается и ускоряет шаг.

Альберт тоже не заостряет внимания на произошедшем – а когда одним вечером, уже после официального окончания рабочего дня, они пересекаются в комнате отдыха, Дейл привычно и ненавязчиво предлагает свою помощь с отчетами. Так же, как сделал когда-то впервые, кажется теперь, очень-очень давно.
Дейл вдруг осознает, что компания Розенфильда примиряет его с окружающей реальностью чуть больше и лучше, чем все остальное. Есть что-то успокаивающее и уютное в этом достаточно монотонном процессе, как расшифровка чужих записей.
Раньше Купер часто проводил подобные вечера за игрой в шахматы. С Уиндомом.

И потому в какой-то момент в сознание прорывается тревога – смутная, но невыносимо навязчивая, грозящая заполнить собой все.

Когда-то вечера за партией шахмат не казались чем-то из ряда вон.
А потом Уиндом Эрл убил свою жену и едва не отправил на тот свет и Купера в придачу.

И потому, нажимая в очередной раз на паузу диктофона, Дейл вдруг поднимает осторожный, но внимательный взгляд на Розенфильда, пока тот не смотрит в его сторону.
Он понимает – это все уже начинает походить на паранойю и едва ли в будущем закончится хорошо.
Однако ничего поделать с этим не может. По крайней мере, пока.

А потом Дейлу снова начинают сниться сны. Те самые сны, а не то, что являлось ему последние полгода – бесконечные вариации того, что случилось тогда, оставляющие после себя невыносимо горькое послевкусие и горящие от внезапного недостатка кислорода легкие.

Дейлу снится дом, который он уже когда-то и где-то видел – совсем вот недавно. Но во сне у него нет времени на то, чтобы анализировать – это будет после.
Дом заброшенный и пустой – даже во сне Купер чувствует отчетливый и характерный запах затхлого пыльного помещения, которое люди покинули очень и очень давно.
Мгновение – и он стоит посреди огромного холла. Следующее – и он уже смотрит в зеркало над камином, однако видит в отражении не себя, а молодую девушку. Ее лицо тоже кажется невыносимо знакомым.
Она что-то говорит ему – Дейл сначала не может разобрать, что именно.
А потом он замечает какое-то движение позади девушки – и невольно оборачивается сам. Он успевает заметить лишь следы на пыльном полу, а в следующую секунду чувствует, как со всех сторон как будто бы подступает жар.
Дейл слышит треск дерева и ощущает запах жженного машинного масла.

А затем, наконец, просыпается, все еще чувствуя его.
Купер не спит до самого рассвета – паззл становится осмысленной картинкой в тот самый момент, когда где-то за окном заходится визгом автомобильная сигнализация.
Он вспоминает, где видел тот дом и девушку в отражении.
Как и вспоминает, что именно она сказала ему во сне перед тем, как все вокруг объяло пламя.

Почему-то – Дейл таки не находит ответа на этот вопрос – он снова ждет окончания рабочего дня, прежде чем заявиться в лабораторию к Розенфильду. Как если бы они установили негласное правило – все странные и сомнительные предложения только после шести вечера, ни в коем случае не раньше.

Купер снова и снова испытывает стойкое ощущение дежа-вю, когда идет по коридору в сторону лаборатории. Только на этот раз он замирает у дверей чуть дольше – как будто бы обдумывая и взвешивая все в очередной раз. Хотя, раньше Дейл не стал бы обременять себя подобными раздумьями.
В аутописйной все абсолютно так же, как и всегда – а в особенности фигура Розенфильда, облаченного в свой халат и склонившегося над рабочим столом. Взгляд, которым из-за плеча Альберт окидывает незваного посетителя, хмурый всего лишь пару секунд, а затем морщинка между его бровями как будто бы даже слегка разглаживается.
Дейл не знает, почему вдруг обратил на эту деталь столько внимания. А потому, коротко улыбнувшись, сразу переходит к тому, ради чего он, собственно, и пришел.

Альберт, – начинает Купер, коротко осматриваясь вокруг, а затем останавливая свой взгляд на Розенфильде, – хотел поинтересоваться – ты сейчас сильно занят? Мне нужна твоя помощь, – произносит Дейл, делая небольшую паузу, а потом, на секунду поджав губы, добавляет: – Нужно выехать на место преступления. Прямо сейчас. Это в полутора часах езды отсюда, относительно недалеко.

Отредактировано Dale Cooper (2017-10-11 13:07:42)

+3

3

There was a man whom Sorrow named his friend,
And he, of his high comrade Sorrow dreaming,
Went walking with slow steps along the gleaming
And humming sands, where windy surges wend:

http://s1.uploads.ru/5pD0N.png

And he called loudly to the stars to bend
From their pale thrones and comfort him, but they
Among themselves laugh on and sing alway



Это - самая большая ирония его жизни.
Это - самое главное испытание его прочности, его ценностей и мастерства.
Это - черта, разделившая его жизнь на до и после, черта размером с человека.
Это лежит сейчас перед ним на аутопсийном столе, и это зовут
Кэролайн Эрл.

Правильнее, конечно, теперь употреблять прошедшее время, но Альберт просто знает, что в прошлом она окажется очень нескоро. Нет, её зовут Кэролайн, и она останется с ними надолго, может быть, даже на всю жизнь.

• • •

Ступор длится всего мгновение – пары десятых секунды – пока его мозг не регистрирует для себя вполне очевидное.
Тело его ждёт только одно.

В огромной луже крови, которой с лихвой хватило бы на двоих, лежит только женщина в белом с цветами платье, второго – живого – Купера – уже увезли. Кто-то говорит ему об этом почти на ухо, но Альберт слышит сейчас окружающий мир приглушённо, сквозь шум собственной крови в ушах, сквозь вязкую пелену кажущейся нереальности.

Эрл.
Уиндом Эрл слетел с катушек. Убил собственную жену и едва не зарезал Купера – тот в настоящий момент реанимации и борется за жизнь.
Первый и самый иррациональный импульс Альберта – мчаться туда и не отходить от кровати, но он скован долгом и реальностью по рукам и ногам. Самое лучшее, что он может сейчас сделать (для Дейла), это хорошо выполнить свою работу.
Спустя ещё три глухих удара сердца Розенфильд опускается на одно колено и с характерным щелчком открывает свой чемодан.



◮ ◭
Она лежит перед ним на столе с закрытыми глазами и выражением удивительного спокойствия на лице. Как будто её жизнь не оборвалась резко. Как будто не была жестоко и подло отобрана самым близким человеком, который у неё должен был быть.

Альберт просто смотрит на неё уже минут пять, в который раз проворачивая в пальцах чуть приподнятой руки скальпель. Пока Томпсон и Луики готовили её ко вскрытию, судмедэксперт висел на телефоне, дистанционно вынимая душу из лечащих Купера врачей. Уже через десять минут его почти наверняка ненавидела вся больница, но он не успокоился и не положил трубку, пока не убедился, что "всё будет хорошо". Очень условно.
Всё будет хорошо - самая большая когда-либо изобретённая человеком ложь.

И вот теперь парни ушли, оставив его наедине с женой бывшего коллеги, которую при жизни он ни разу не видел и, пожалуй, совершенно не знал.
Пять минут Альберт не двигается. Пять минут Альберт молчит, прослеживая взглядом её, безусловно, красивые черты. Не обязательно быть гетеросексуальным активным мужчиной, чтобы быть в состоянии оценить общечеловеческую красоту и плавность черт лица. Красота – вообще понятие субъективное, но что-то подсказывает Розенфильду, что Кэролайн была красива по мнению абсолютного большинства.

Вопрос "Что он нашёл в ней?" не беспокоит патологоанатома. По правде говоря, если бы он у него и был, вряд ли бы Альберт сейчас смог разобрать его в той хаотичной какофонии переполняющих его мыслей, ощущений и чувств. Он просто знает – эта женщина была – и будет – для Дейла чем-то большим, чем жена сослуживца. А для него, Альберта, обратится в символ, олицетворение того, на сколько большой пласт жизни Купера был бесконечно от него далёк. На сколько Альберт был лишь малой – гораздо более малой – его частью, несущественной.

Злится ли он на Кэролайн? Нет. Ненавидит ли Эрла? Ни мгновения. В каком-то смысле – далёком, глубоком и философском, который он даже ещё не сформулировал для себя до конца – он благодарен им обоим за произошедшее. Глобальное разрушение иллюзий так или иначе, но однажды должно было произойти.

Розенфильд отключает негромко переливающуюся на фоне музыку и в который раз проворачивает в пальцах не нуждающийся в этом скальпель. Делает неглубокий вдох и шагает ближе.

- Здравствуй, Кэролайн, - произносит он хриплым неровным голосом, а потом делает аккуратный надрез.

Это первый раз, когда он заговаривает с телом вслух.




• • •
"И те, кто остались в живых, позавидуют мёртвым", - так пишется в «Слове о скончании мира и об антихристе», и Альберту кажется, что весь первый месяц своего восстановления Купер делает именно это – завидует Кэролайн всё то время, когда не упивается чувством вины. А потом и последующий.

Когда он видит его впервые с того момента – Розенфильда пускают к нему только через неделю, уже после пропущенных Дейлом похорон – тот ещё мертвецки бледен и на нём совершенно нет лица. Но Альберт по ошибке в первый час думает, что это – естественное. Усталость, измотанность пострадавшего организма, который ещё только начинает восстанавливать силы и перезапускать свой почти прерванный жизненный цикл. Однако, чем больше времени он проводит рядом с Купером, тем отчётливее понимает, что того Дейла, улыбчивого и открытого Дейла, ясного, как солнце и тёплого, как летний день, его Дейла больше нет.

Осталась только оболочка с пустотой в ореховых глазах, и неизвестно, вернётся ли когда-нибудь в неё что-то ещё. Но Альберт продолжает проходить – не надеяться, нет – просто быть рядом, читать, рассказывать о новостях, пытаться слушать. Только слушать нечего – Дейл почти всё время молчит или говорит очень-очень тихо. А однажды, когда Розенфильд рассказывает ему про очередное дело, он просто отворачивается к стенке, накрывается одеялом и делает вид, что он уснул. Альберт замолкает почти моментально. С минуту растерянно сидит, совершенно оглушённый, после чего всё же встаёт, проверяет капельницу, ещё раз пробегает глазами висящую на кровати карту назначений, а потом молча уходит. И больше в больнице не появляется.


Говорят, за эти полгода у него страшно испортился характер. Количество жалоб возросло вдвое, а в декабре лицо Розенфильда снова украсил массивный синяк, скрыть который не помогала даже наложенная на нос шина. Ещё говорят, что, если бы не агент Дезмонд, одним сломанным носом скандальный судмедэкспрет тогда не отделался бы.

Сам Честер старается не особо шутить в его присутствии, говорит, что он, Розенфильд, совершенно невыносим, но всё равно дарит ему на день рождения модель Shadow DN9 1979 года в чёрной вариации. Гордон не даёт им ничего хотя бы относительно сверхъестественного. Дайана не пьёт с ним по вечерам четверга вино – в отсутствии Купера ей не из-за чего переживать, не на что жаловаться, и они возвращаются к прежнему формату отношений - когда лишних, внерабочих взаимодействий между ними не было никаких. По сути всё вокруг него медленно, но верно становится таким, каким было до.
До Кэролайн, до Голубой Розы, до того дня, когда в его лабораторию ввалился один ясноглазый мальчишка, несущий с собой свет.
До Купера.

Ноющая боль в груди с каждым прошедшим днём становится всё тупей. Слова Джеффриса иногда сверлят сознание, но без толку – Дейла просто нет. А после того раза явиться ему на глаза у Альберта не хватает ни сил, ни мужества. Ему не жалко себя, но, возможно, впервые в жизни, он пытается хоть как-то себя защитить. Образ Кэролайн ему иногда снится, почти преследует. Он ни единого мгновения их знакомства не считал, что у него есть хоть малейшие шансы, но и смотреть альтернативе, его выбору, в глаза вот так он не подписывался.

Сложно.
Поэтому, когда Купер всё же являет в Бюро свой уже не столь светлый, но всё ещё аристократически бледный лик, Розенфильд не подаёт виду. Все вокруг начинают вести себя так, будто он фарфоровый и вот-вот рассыплется – от этого даже Альберту тошно. Он же не ищет встречи, не хлопает по плечу, взрываясь приветствиями, как Гордон, не кивает одобрительно, проходя мимо по коридору, как Честер, не идёт к нему с объятиями, как Дайана, потому что он не такой. Он не часть его жизни – не часть чьей-либо жизни – он практически синоним смерти. Он – патологоанатом.

Когда Купер вдруг пересекается с ним возле кофеварки и предлагает ему помощь с отчётами, первое, что резко и категорично хочется ему ответить, это "Нет". Нет. Никогда больше. Но Розенфильд не может открыть рот и издать ни звука. Он напоминает себе о том, что Дейл никак не может понять сам – что он не виноват. Ни в том, что чувствует Альберт, ни в гибели Кэролайн, ни в сумасшествии Эрла. Ещё, глядя в чашку с кофе, он думает о том, что, может быть, подобная акция нужна Куперу, чтобы снова попытаться сблизиться с кем-то из коллег. Чтобы ощутить, что всё в норме и ничего глобально не изменилось. Чтобы влиться в процесс обратно. А ещё Филлип Джеффрис с его мантрами совершенно не идёт у патанатома из головы. Поэтому после некоторого молчания он всё же кивает и соглашается.

Ему не так часто требуется эта помощь – порой ему попросту нечего Куперу дать. Но когда эти моменты всё же случаются, он почти не задаёт ему лишних вопросов. Не запускает мозговой штурм, как было в самый первый раз, и не только потому что нет настроения. Ему, пожалуй, больше нечему Дейла учить. Но он всё ещё пускает его в то, что стало сердцем его собственной жизни – лабораторию – тихими вечерами, когда пустеют коридоры Бюро. Пускает и даёт максимум пространства.

Он смутно понимает, что, скорее всего, этим самым заменяет ему Уиндома и те вечера за шахматами в его кабинете или – как теперь он знает точно – у того дома, под мягким светом напольных ламп и тёплым взглядом миссис Эрл. Что Дейл не только пытается восстановить относительно привычный порядок вещей, но и сублимирует, пытаясь компенсировать и восполнить утрату, запихивая его и его отчёты на место, которое раньше занимали два других человека. Альберт думает, что это невыносимо – быть заменителем – но продолжает сидеть на стуле, подчёркнуто ровно держа спину и глядя в микроскоп, потому что, если отринуть эту чертову сентиментальность, то человек – разумный человек – и не такое может вынести. Но после он всё равно дёргается, встаёт со своего места и уходит курить. И курит теперь в два раза больше обычного.

Очередной день, такой же, как и все остальные до этого, такой же, какими будут сотни последующих. Очередное дело. Очередной материал. Время клонится к вечеру, большая часть Бюро уже с чистой совестью отправилась домой. Розенфильд бы тоже ушёл, если бы Джеффрис не подбросил ему на дополнительный и более тщательный анализ кое-какие свежие образцы.

Купер, как водится, не утруждает себя стуком. Для него – увы – и с этим Альберт ничего не может поделать, лаборатория открыта всегда. Не утруждает он себя и приветствием. А потом сразу, минуя почти полностью всяческие обычные свои пространные речи и социальные приятности, как он их называет, переходит к делу. Это на него не похоже, но цепляет патанатома, разумеется, совершенно другое. Купер говорит, надо выехать на тело.

Выехать. Надо. На дело.
Прямо сейчас.
Полтора часа езды за город.

Альберт смотрит на часы практически против воли – какого чёрта? Пока они будут там, будет почти восемь. На месте не менее полутора часов – в зависимости от условий, но если тащиться надо за город, то не жди ничего простого и лёгкого – полтора часа обратно. Такими темпами они будут в Филадельфии не раньше полуночи. К тому же никакого сообщения о вызове он не получал.

- Сейчас? – переспрашивает эксперт, полностью оборачиваясь к агенту и глядя на него с плохо скрываемым скепсисом. – Но Гордон мне не звонил, и все разошлись домой. Что, всё сложно и есть тело?

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-13 10:20:13)

+3

4

It's such a fine line
That keeps us apart
And guilt makes it so hard to cross


^♢^

Дейл уже знает, что скажет ему Альберт – еще до того, как тот успевает произнести хотя бы слово.
Альберт будет задавать много вопросов. Почти наверняка упомянет Гордона и тонко (или не очень) намекнет на то, что сейчас уже вообще-то конце рабочего дня.
Уже одно выражение лица Розенфильда говорит само за себя.

К этому моменты в своей голове Купер успел прокрутить этот диалог уже несколько десятков раз – однако исход во всех вариантах всегда был один. Непонимающий, раздраженный взгляд и вопросы, повисшие между ними в воздухе.
На самом деле, помимо этих вопросов между ними уже давно висит нечто другое – звенящее от напряжения и недосказанности. Висит перманентно – только большую часть времени Дейл этого не замечает – или, скорее, не хочет замечать. Но в те моменты, когда они с Розенфильдом остаются наедине, это ощущение обостряется, как будто бы даже слегка воспаляется – настолько, что его становится попросту трудно игнорировать.
Проблема в том, что он не знает, как избавиться от этого ощущения.
Или же наоборот – знает. И именно поэтому не избавляется.

Поначалу Дейлу казалось, что он на самом деле пришел в себя и в достаточной степени привел в порядок разум и душу. Ему казалось, что еще одну такую потерю он сможет пережить и, в конце концов, отпустить – быть может, не сразу, но сможет. На это у него было больше полугода.
Дейл думал, что если он будет обманывать себя достаточно долго, то, в конечном итоге, его самоубеждения станут настоящей правдой.
Однако на практике все оказалось не так уж и легко и работало совершенно не так, как он представлял.

Купер все еще не может вдохнуть полной грудью – и потому все время кажется, будто бы воздуха едва-едва хватает.
Он все еще видит эти навязчивые сны, после которых не может уснуть несколько ночей подряд.
Все еще, все еще.

Как будто бы Кэролайн своей ужасной смертью забрала из этого мира и часть Дейла тоже – и теперь он пытается собрать ее заново по кусочкам.
Он чувствует – что-то не так. И в первую очередь с тем, с каким трудом ему теперь дается элементарное общение с людьми – то, с чем у Купера никогда не было проблем.
Как будто что-то сломалось в области доверия – и так и не срослось до конца.
Хотя, наверное, Дейл просто боится – хоть и пытается не думать об этом лишний раз. Но он действительно боится – что следующий, кого он подпустит к себе близко, кончит так же плохо, как Кэролайн. Как и другие до нее.
Ему кажется, что Альберт и отношение Купера к нему лежат в той же самой плоскости. Дейлу кажется, что так было еще задолго до того, как с ним случилась Кэр.

Он знает, что сейчас своими последующими словами только еще больше подбавит градус недосказанности между ними. Недосказанности, от которой ему бы хотелось избавиться раз и навсегда – и, возможно, тогда Купер, наконец, смог бы вздохнуть полной грудью, не боясь того, что ребра вдруг треснут и вонзятся в легкие.
Но пока что – так. Потом он обязательно все расскажет Альберту.
В конце концов, это ведь не вранье, убеждает сам себя Дейл, все же какой-то частью своего сознания понимая, что тем самым в первую очередь обманывает самого себя. Опять и опять и  о п я т ь.

– Альберт, не знаю, в курсе ли ты, – решает Купер начать издалека, подходя к Розенфильду еще на пару шагов ближе, – но на протяжении последних десяти лет в пригороде Виллоу Гроув на территории одного заброшенного дома находили мертвые тела людей. Все они были жертвами насильственной смерти – тем не менее, отчеты местного коронера в плане ясности и детальности оставляют желать лучшего, – Дейл делает небольшую паузу, внимательно глядя на Альберта, а затем продолжает: – В основном он описывает лишь причину смерти – ножевые ранения, выстрелы, удушения – однако нету никакой информации о причинах и обстоятельствах смерти. То есть, в каких-то случаях можно говорить об убийстве, но что, если какие-то раны жертвы могли нанести себе сами?.. А около получаса назад в этом же районе было найдено еще одно тело.

И это все является чистой правдой от начала и до конца, Купер ничего не выдумал, не приукрашивал и специально не нагонял жути. Все абсолютная правда – лишь с одним допущением, о котором Дейл пока не собирается говорить.

– Как мне кажется, Альберт, это в одинаковой степени может быть как и серийный убийца, у которого что-то связано с этим домом – иначе почему все тела были найдены либо непосредственно в нем, либо же на прилегающей территории? – либо же… – Купер вдруг останавливается, на мгновение опуская взгляд и делая паузу, а затем вновь обращает все свое внимание на Розенфильда, добавляя уже чуть тише, чем до этого:
– Либо это сам дом и дело именно в нем. Или в чем-то, что его населяет.

+3

5

You're as bright as the sun
and as bold as the moon
I don't know when you'll break
but it's gonna be soon...


Судмедэксперт внутренне напрягается, потому что Купер начинает свой ответ издалека. Ощущение дежа-вю накрывает его неожиданно, мерзко напоминая один вечер в далёком теперь 1978 году, когда юный тогда, всего около пары месяцев знакомый с ним агент, примерно так же пришёл к нему в лабораторию с практически личной просьбой. Тогда между ними тоже всё было не слава богу, но степень ещё пока была не та. Тогда их негласное, но оказавшееся удивительно продуктивным партнёрство только зарождалось. И во многом именно тот вечер и его исход определили его последующее развитие.
Во всяком случае, ему в то время так казалось.

Альберт на мгновение опускает взгляд, совершенно не обрадованный этими мыслями и воспоминаниями, а потому едва не дёргается, когда Дейл делает шаг ближе. Вовремя сдержав себя от более активных действий, он просто поднимает на Купера глаза и сжимает руки в кулаки, переминаясь с ноги на ногу. Упоминание отчётов местного коронера заставляет его буквально на автомате фыркнуть, изогнув губы в характерной усмешке. По мнению Розенфильда, чуть ли не каждый второй патологоанатом в стране был доморощенным дилетантом, подчерпнувшим свои знания на коробке из-под молока. И жуть в том, что за все, пусть пока ещё не слишком многочисленные годы его работы, никто так и не смог в полной мере доказать обратное.

Так что чужой непрофессионализм для него не редкость. Самое главное в этой тираде Купера другое – такой большой массив информации о деле, которое, фактически появилось у них всего с полчаса назад, мог означать только одно. Брифинг был.
Гордон уже знал всё наперёд и ввёл Дейла в курс дела, скорее всего, в очередной раз – только теперь намереваясь восстановить работоспособность их группы – навесив ему в помощь Розенфильда, совершенно не озаботившись тем, чтобы предупредить последнего. Как же это для всех них типично.

Тошнотворно типично для Коула заниматься подобными вбросами, тасуя своих агентов на заданиях, словно карты в колоде. Забывать про фактические рамки их работы, отбрасывать тонкости такой ерунды как юрисдикция, или изначальное условие, под которым Альберт вообще согласился работать в Филадельфии. И не менее типично для Купера – заявиться вот так и ляпнуть что-то типа "там положили кучу людей, я не исключаю, что это был сам дом". Ирония в том, что ещё с полгода назад Альберт бы пропустил это мимо ушей, свернул все свои текущие дела и взял с вешалки пальто. Наверное.

Но за прошедшее время многое успело измениться.
Прошлый опыт взаимодействия с чертовщиной покрылся пылью, затем патиной, а после и вовсе облетел, и развеялся по полу тонкими чешуйками. Голубая роза, вокруг которой сплотилась их небольшая тесная группка посвящённых, погибла, отравленная пролитой Уиндомом кровью и его безумием. Завяла, растеряв все свои пожухшие лепестки. Безусловно и несомненно, всё их отделение Бюро очень долго было в шоке после произошедшего, но наибольший урон незаметно для остальных понесла именно Роза.

• • •

В тот вечер, когда Альберт закончил свой отчёт по вскрытию Кэролайн, он вернулся домой с пробковой доской, позаимствованной в Бюро. Расчистил кусок стены на кухне и закрепил её там. Потом достал из портфеля фотографию Уиндома и повесил в самый центр. Сделал шаг назад, тяжело опустился на высокую табуретку и просидел так час или полтора – просто глядя на снимок.

Позже на этой доске появились и остальные – Коул, Джеффрис, Дезмонд и Купер. Последним, далеко не сразу и всё ещё внутренне сопротивляясь, он добавил туда и себя.
И всё же Уиндом доминировал в этой композиции. Уиндом был самым главным, потому что он был
Предостережением. Шаг влево, шаг вправо, любое неосторожное обращение с тем тонким миром, с которым они боролись, с которым имели дело, и всё обрушится.

Эрл – то, как делать не надо.
Эрл – то, что может стать с каждым из них, стоит только оступиться.
Эрл – слабое звено, проявление человеческой природы.

Они все – просто люди, самые обычные. Да, каждый и них выделяется на фоне остальных своими способностями или взглядами, знаниями или умением их применять, но всё же они не воины, не ангелы, никто и ничто не защищает их от ошибок и пагубного воздействия того дерьма, с которым им приходится иметь дело. У простых копов, взаимодействующих с привычными человеческими пороками, случаются срывы. О коррумпированности полиции некоторых городов ходят своеобразные легенды. Что уж говорить о них, замахнувшихся на нечто большее.

Когда слишком долго всматриваешься в Бездну, она обязательно обратит на тебя свой ответный взор. Из троих агентов под руководством Филлипа Джеффриса Эрл смотрел в неё дольше всех.


• • •

"Либо это сам дом. Или что-то, что его населяет", - говорит Купер, и патанатом задумывается над тем, как глубоко в непроглядную тьму заглянул он сам.
Над тем, что в какой-то момент их знакомства с Дейлом он решил для себя, что по малейшему зову последует за ним в любое пекло.
Над тем, что сейчас сомневается, глядя в уже не такие ясные ореховые глаза так и не состоявшегося напарника, пусть до конца и не знает толком, в чём.
Над тем, что присутствие Купера в данный момент, несмотря на всю свою привычность, вызывает у него не знакомое ощущение уюта, но смутную тревогу.

А ещё он очень зол. Зол на себя, что так реагирует. Остро, сентиментально, будто кто-то из них - шефа Коула или специального агента Купера - ему что-то должен. Он эксперт и всё это - его работа, вне зависимости от личных предпочтений, состояний и времени суток. Раньше это было ясно, как божий день. И именно поэтому сейчас он тоже не позволит чувствам всему этому помешать. В этом, помимо прочего, и заключается профессионализм.

- Знаешь, Купер, - заговаривает он наконец, впрочем, отворачиваясь от агента к микроскопу, чтобы извлечь из него стёклышко с анализируемым материалом, упаковать обратно в контейнер и спрятать в холодильник, - я никогда не откажусь от возможности сделать за кого-то его работу хорошо. Но вот заброшенный дом, который наносит людям ножевые и огнестрельные ранения... Это не ко мне. – Разобравшись с образцами, он глубоко вздыхает, восстанавливая шаткий внутренний баланс, а потом с характерным хлопком стягивает перчатки и легким движением отправляет в урну. – Что известно по жертве? Группа уже там?

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-13 13:59:05)

+2

6

I left my heart unguarded
for a second or two
and now I'm back where I started
with a feeling untrue


^♢^

– Альберт, я помню, что ты не особый сторонник принятия вещей, которые, скажем так… Находятся несколько за гранью привычного человеческого понимания, – осторожно улыбнувшись, отвечает Дейл, наблюдая за Розенфильдом, а затем добавляет, чуть пожав плечами: – Однако было бы несколько глупо отрицать, что очень часто – если не всегда – именно твой рациональный и взвешенный подход помогает разглядеть самую суть даже в чем-то крайне непонятном и странном.

И следом за этим Купер невольно задумывается – а за последние полгода сталкивались ли они вообще с чем-то таким?
Это для него эти шесть месяцев прошли каким-то сплошным фоновым шумом, никак не отпечатались в сознании. Вместо них – одна сплошная пустота, которую он старательно заполнял отборным чувством вины.
Но, кажется, что и для всей Голубой Розы эти полгода прошли в каком-то глубоком анабиозе, в попытках восстановиться – после такого потрясения. Полгода в попытках отделаться от флера Уиндома Эрла – и если не избавиться полностью, то хотя бы задвинуть куда-нибудь на дальнюю полку.

Той самой Голубой Розы в полном смысле этого слова в принципе не существовало все это время. Быть может, хотя бы сейчас у них получится влиться в более или менее привычное русло.

В те моменты, когда рефлексия оккупировала черепную коробку чуть более, чем полностью, Купер подолгу задумывался о том, можно ли было все это как-то предотвратить – хоть он и сам прекрасно понимал, что от подобных размышлений уже ничего ровным счетом не поменяется, ни в какую из сторон. Однако все равно продолжал думать, словно получая от всего этого какое-то особое мазохистское удовольствие.
И из раза в раз в своих размышлениях Дейл все время приходил к одному и тому же выводу – максимум, что он смог бы сделать это оттянуть неизбежное. В конце концов, подобный исход был всего лишь вопросом времени.
Ведь, если так подумать, все это началось уже давно – и потом медленно, но верно прогрессировало, чтобы затем вылиться в эту катастрофу локального масштаба, которая, тем не менее, по ощущениям казалась самой настоящей Хиросимой.

Уиндом вызывал у него тревогу практически с самого своего первого дня в Бюро. Тревогу практически не ощутимую, но все сильнее и сильнее набирающую обороты.
Тогда, в самом начале, у Дейла не было повода для того, чтобы на самом деле уличить Эрла в какой-то ненормальности – лишь какие-то свои не очень ясные тревожные догадки.
А потом уже было поздно.

И что-то ему подсказывает, что история с Уиндомом еще не закончилась. Она как будто бы встала на паузу, взяла перерыв на определенное время.
Иногда Купер думает о том, что это все не закончится ровно до того момента, пока в живых не останется только лишь кто-то один из них.
Либо он, либо Эрл.
Это еще не конец.

Дейл думает о том, что его неудавшееся убийство не было случайностью – это была лишь первая партия, в которой Куперу любезно позволили остаться в живых.
Первая партия, после которой – бог знает, когда – они разыграют еще одну. Она-то и расставит все по местам, раз и навсегда. И Дейл понимает, что в этот раз он очень хочет, чтобы его предчувствия в итоге так и остались ими – и не превратились бы в пугающую и кричащую реальность.
Но, как показывает практика, подобное сбывается в десяти случаях из десяти.

– Жертва – Сьюзан Шенфилд, девятнадцати лет от роду, – начинает Купер, замечая вдруг, как его собственный голос звучит глухо, а затем, прочистив горло, продолжает: – Она сама была из Уэстбери – городка неподалеку – но уже как дней пять считалась там пропавшей. На выходные уехала к своей подруге в Виллоу Гроув, но так и не вернулась домой – а сегодня ее обнаружили мертвой как раз возле того самого дома. На данный момент там трудится местная группа, но, поскольку вся эта ситуация с убийствами приобрела несколько сомнительные масштабы, то было решено привлечь к этому делу специалистов из ФБР. А ты сам знаешь, Альберт, как Гордон иногда вцепляется в такое, – фыркнув, добавляет Дейл, не отводя взгляд от Розенфильда. – К утру нам уже нужно будет предоставить общую информацию.

Самое главное во вранье – самому искренне поверить в то, что ты говоришь.
Хотя, на самом деле, в полной мере это все и враньем-то назвать нельзя. Умалчивание сведений – если уж выражаться привычными терминами.
Все, что говорит сейчас Купер – кристально чистая правда. Возможно, потому оно и дается ему так легко.

– Так что, едва ли кто-то справится с этой задачей лучше тебя, – произносит с улыбкой Купер, а затем отпускает взгляд на рабочий стол Розенфильда. – Если у тебя на данный момент есть какие-то неотложные дела, то я могу предложить тебе свою помощь, чтобы было быстрее.

+1

7

Like every tree stands on it's own
Reaching for the sky, I Stand alone
I share my world with no one else
All by myself, I stand alone



"With all due respect, Cooper" Albert responds flatly while removing all the remained traces of his current case from his working table - Phil's special requests are always a bit harder to deal with. "I'm a medical examiner, not a ghostbuster. You want my expertise? I'll be gladly to provide it. I won't be sneaking around this supposedly haunted house of yours to prove or contest your.. speculation." He keeps quite for a second watching Dale's expression change a little. "For all I know, houses don't hurt people. People are quite capable of hurting people themselves."

Замолчав, Альберт наконец не без пробежавших по спине мурашек понимает, что всё это время вглядывался в выражение лица Купера не просто так. Всё это время он подсознательно ловил все мельчайшие изменения, все реакции, пытаясь интерпретировать их в силу собственного интеллекта и знаний о человеческой природе. Он не только не охотник за привидениям, он ещё и не психолог, и тем более не психиатр. Не ему ставить Дейлу диагнозы и решать, готов ли тот вернуться в строй и работать в поле или нет. В конце концов, если он стоит сейчас здесь, получив от Гордона недвусмысленно намекающее на ночные бдения над телом задание, значит, соответствующую экспертизу Купер прошёл и был признан годным.

Казалось бы, вопросы и сомнения должны отпадать сами собой, но вот он, Розенфильд, стоит сейчас в полупустом здании Бюро напротив Купера и ищет в его плавных, чрезмерно привлекательных чертах признаки. Те признаки, что были - обязательно должны были быть - у Уиндома, те самые, что они все до единого умудрились проглядеть.

Впрочем, пару раз за эти шест месяцев Альберт сомневался. То с горечью, то со страхом сомневался, что Гордон их тоже просмотрел. Эти мысли посещали его в самые пустые вечера, в самые тёмные ночи. И впервые как раз тогда, когда Дейл отвернулся от него в больнице. Когда и без того слабое, с трудом признаваемое им ощущение какой-то особой, важной связи между всеми агентами Голубой Розы внезапно оборвалось. Растворилось в больничном воздухе, наполненном ароматом стерильности, лекарств, перемешанных в дикий человеческий коктейль надежды и боли. До того мгновения Розенфильд и не знал, что одиночество и окружающая его на самом деле практически с самого детства пустота могут быть такими абсолютными, оглушающими и бесконечными.

- Не сходи с ума, они бы не стали доводить до подобного, - сказал ему тогда Честер, сидя рядом за стойкой бара и болтая в стакане медовый эль. - Вспомни, как Гордон с ним носится, он бы не подставил так Купера.
- Я надеюсь, ты прав, - отозвался Альберт, глядя на собирающийся в крупные капли на боку его бутылки стаута конденсат.
- Ты чёртов параноик, Розенфильд, - Дезмонд игриво пихнул его локтем в бок в попытке подбодрить. - Гордон затеял всю эту ерунду. Он на нашей стороне.
Быть может, в другом месте, при немного других обстоятельствах Чет бы даже взял его за руку. Ну а пока и одной его улыбки было вполне достаточно. Судмедэксперт даже задумался - может, у его одиночества всё же и был какой-то свой определённый предел.

- И нет, Куп, помощь не требуется, - патологоанатом очень старается, чтобы его внутреннее состояние некоим образом не отразилось внешне. Если сосредоточиться на привычном - снять халат, повесить на вешалку, облачиться в привычный костюм, достать из шкафа пальто, а затем проверить содержимое полевого чемоданчика - ведь выходит он из лаборатории с ним не так часто - то вся эта душевная ерундовина отходит на второй план. Рутина всегда спасает, когда подводят люди. - Ничего срочного не осталось. А работать нам, видимо, придётся всю ночь. Так что приступим, пожалуй. Полагаю, ты за рулём?

Это полу-вопрос полу-утверждение, с которым он уверенным шагом покидает пределы морга, ожидая, что Дейл уж как-нибудь сам сориентируется и последует за ним. Судя по тому, что более никаких необычных подробностей обнаружения тела не было озвучено, он вполне справится своими силами и, наверняка, силами местной полиции для вывоза тела. Нет смысла вырывать из цепких лап домашнего уюта и отдыха его ребят. Что ж... значит, следующие минимум полтора часа - в исключительной компании Купера, в замкнутом пространстве без возможности уткнуться носом в исследования и сделать вид, что ты слишком занят, чтобы говорить по душам.

Пока Альберт выбирается на парковку, какая-то часть его лениво гадает, что это будет - полтора часа неловкого молчания или возможность наконец наверстать то, что было за эти полгода утрачено. При условии, что что-то вообще было. При условии, что Дейл захочет что-либо наверстать.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-16 00:56:51)

+1

8

♪ ♫ ♪

So take me back when I believe
Back when I wasn't afraid, just like a thief
All the heights that I could reach
Back when I wasn't afraid, just like a thief


^♢^

Если приложить чуть больше усилий, то можно представить, что ничего и не изменилось. Можно притвориться, что все, как и всегда. Как будто на плечах не лежат мертвым грузом прошедшие полгода, которых вроде бы и не было вовсе – хотя, на самом деле это всего лишь один сплошной обман чувств.

Потому что на календаре уже не август, а февраль.
Потому что шрам от ранения все еще слишком сильно выделяется на коже.
Потому что ему все еще бывает тяжело заставить себя сделать глубокий вдох полной грудью.

И когда Альберт смотрит на него, Дейл ощущает в этом взгляде что-то новое – то, чего ранее Купер никогда не замечал.
За те почти два года, что они проработали практически бок о бок, спектр эмоций во взгляде Розенфильда был более чем разнообразен – начиная от явного и нисколько не скрываемого раздражения, когда Купер врывался к нему в лабораторию, не утруждая себя стуком, и до интереса и даже какой-то гордости. А в редкие моменты Дейл успевал уловить на краткую долю секунды отголоски чего-то, что ему так и не удалось толком идентифицировать.

Сейчас же Альберт смотрит на него так же, как сам Дейл когда-то смотрел на Уиндома.
Он узнает эти оттенки моментально – изучающие, настороженные, даже слегка опасливые. Словно бы Купер вот-вот выкинет что-то малопредсказуемое и неожиданное.

Когда Дейл принял окончательное решение вернуться обратно на службу, какая-то крохотная, но настойчивая его часть все же сомневалась в том, в достаточной ли он степени готов выйти из своего вынужденного и подзатянувшегося отпуска. Однако Купер практически сразу понял, что без привычной рутины он вряд ли вообще сможет прийти обратно в норму. Получался какой-то замкнутый круг.
Тем не менее, пока Дейл находится в Бюро, ему намного легче отвлечься. Легче сделать вид, что все более или менее в порядке. Что все действительно под контролем.
Он знает – дальше будет легче. По крайней мере, искренне надеется на это.
Потому что так уже бывало раньше – когда-то давным-давно. Кольцо на мизинце – единственное физическое напоминание, однако напоминание ненавязчивое. Напоминание, которое он сам решил носить с собой всегда и везде – чтобы ни в коем случае не забыть.
Теперь же напоминанием служит шрам – только это он уже не сможет забыть при всем своем желании, даже если очень-очень сильно захочет.
И потому ему остается только учиться с этим жить. Потому что реальность не стоит на месте, Дейл, ежедневно повторяет он самому себе, она не замерла полгода назад, жизнь продолжается, как и прежде – с поправкой на то, что из нее [в очередной раз] оторвали кусок.

Он лишь с улыбкой кивает в ответ на вопрос Альберта, а затем следует за ним, когда тот надевает пальто и подхватывает свой чемоданчик.
Стоит Куперу лишь на мгновение обратить на него внимание, как в голове тут же начинает звучать на все лады –

Он ведь ему не понадобится, Дейл, к чему это все? Почему ты не сказал ему все, как есть?

Но он понимает – так нужно. Это необходимая мера.
Возможно, он просто ищет себе оправдания.
Быть может, Дейл действительно становится слишком похожим на Уиндома с его навязчивыми идеями – и, наверное, лучше бы его самого тоже изолировать от греха подальше.

До парковки они доходят молча – к этому времени на улице уже занимаются сумерки, обдающие со всех сторон прохладой и резкой сменой температур, стоит только покинуть относительно теплое помещение. Свет фонарей приглушенный и мутный – Дейл не сразу замечает клочья подступающего тумана, которые клубится где-то у самых ног и делает все вокруг в полтора раза менее четким и различимым.
– Ну, во всяком случае, час-пик уже прошел, так что, я думаю, дорога не займет больше положенного, – заводя машину, задумчиво произносит Дейл. – Хотя, с таким туманом…
Рука по инерции тянется включить ради – Купер не помнит точно, когда, но в какой-то момент у него появилась привычка включать на фоне какую-нибудь ненавязчивую мелодию, пусть даже и на самой минимальной громкости.
– Знаешь, Альберт, – начинает он, попутно переключая станции, – я и представить не мог, что те несколько месяцев, что я вынужденно не мог водить машину, могут как-то повлиять на мои ощущения самого себя за рулем. Мне казалось, что это как езда на велосипеде – в какой-то момент становится почти безусловным рефлексом, – в итоге он останавливается на какой-то гитарной мелодии без слов и продолжает: – Но оказалось, что нет – первые полчаса за рулем я чувствовал себя в потоке машин так, как будто бы это был мой первый раз, – Купер притормаживает у светофора, а затем спешно переводит взгляд на Розенфильда: – Но сейчас все в порядке, то замешательство было единичным случаем, можешь быть уверен.

Дейл вдруг замолкает на пару секунд, а когда заговаривает снова, голос его звучит чуть тише.
– А еще, Альберт, я недавно снова вспоминал о том, что пропустил твой день рождения и так и не поздравил тебя, – произносит он, дергая уголком губ в какой-то чуть грустной полуулыбке. – Да и вообще, много чего пропустил… Но я надеюсь все эти пробелы восполнить, так или иначе.

+1

9

Sweetheart, do not love too long:
I loved long and long,
And grew to be out of fashion
Like an old song.


С каждым мгновением происходящее нравится Альберту всё меньше и меньше.

Они двигаются слишком медленно. Слишком неторопливо и вязко, будто плывут через хреново желе, а не едут на поздний вызов на место преступления. Разумеется, они не "скорая" и даже не опергруппа, но обычно энтузиазм Дейла бьёт ключом, и им не требуется десяти минут, чтобы добраться до машины и покинуть парковку.

Впрочем... С небольшим опозданием Розенфильд напоминает себе о том, что о любом некогда существовавшем "обычно" стоит, пожалуй, забыть. Выходка Уиндома Эрла не только унесла жизнь молодой женщины, но и почти уничтожила жизнь Купера, расходясь и расходясь в стороны своими разрушительными волнами. Всё это напоминало эффект от камня, брошенного в пруд и разрушившего своим вторжением некогда спокойную гладь воды. Сопутствующий ущерб от произошедшего был не таким явным - как понял Альберт, в особенности для Купера - но он был, и на самом деле был ничуть не меньшим.

В этот раз на теле Розенфильда не осталось шрамов или каких-либо иных следов - в этот раз все их принял на себя Дейл. Но что-то внутри у него оборвалось, когда он только услышал о том, что произошло. А потом ещё раз - когда увидел тело и лужу крови. Оно отлегло только когда он наконец собственными глазами, а не через посредников или стекло, увидел Дейла живым и в порядке - во всяком случае, физическом.

Обо всём том, что было после, он предпочитает не вспоминать.
Чрезмерно болезненно. Чрезмерно по-человечески. Чрезмерно сентиментально.

- Ага, уверен.. - медленно проговаривает Альберт, хмуро косясь на Купера и в этот раз уже совершенно не скрывая своего сомнения. - Который же раз по счёту с тех пор ты сел за руль? На сколько ты в себе уверен? Имей в виду, я не намерен пополнять собой сводку сегодняшних происшествий.

Не вслушиваясь в звуки безымянной радиостанции, судмедэксперт возится в карманах плаща и пиджака, пока не вызволяет на свет божий пачку сигарет и зажигалку. Потом приоткрывает не слишком сильно окно и закуривает.

Точно так же как молодой агент не пытается даже считаться с его личным пространством и неприкосновенностью лаборатории, Альберт нагло позволяет себе не спрашивать разрешения закурить в служебной машине. Только, в отличии от своего коллеги, он обладает зачатками совести и осознания чужой непричастности к своим вредным привычкам, поэтому старается по максимуму минимизировать пагубное воздействие на воздух внутри авто.

Сделав первую за весь вечер затяжку, он с облегчением прикрывает глаза и выдыхает носом через небольшую щель, чуть подавшись ближе к ней и оставляя на стекле быстро исчезающий отпечаток своего дыхания.
Рутина. Химия. Естественные реакции психики и организма. Патанатом медленно перебирает в голове проходящие сейчас в его теле химические реакции, сцепляющиеся друг за друга в звенья единой биологической цепи. Это успокаивает. Это привычно. Это понимаемо и неизменно, в отличии от людей, в отличии от...

- Можешь снова забыть, Купер, - нехотя отзывается Розенфильд на внезапное, как вопль приветствия Гордона по утрам, упоминание о его дне рождения.

Невидящим взором он глядит вроде бы на проносящийся мимо город, но вместе с тем не различает ни улиц, ни направления. Только огни и общее ощущение движения. Это даже противно - осознавать, что сам он настолько доверяет Куперу, чтобы просто сесть с ним в один автомобиль и отправиться за город, не поговорив больше ни с кем, никому не уточнив, куда он едет.

Правда.. кому? Разве что Честеру. Только вот не были они с Дезмондом в таком состоянии взаимоотношений, когда каждый из них отзванивался другому о подробностях своей активности. Иногда Чет сообщал, чаще... они просто виделись по выходным - смотрели вместе какой-нибудь спортивный канал или пили пиво в одном из многочисленных баров Филадельфии.

Так что, если с ним что-то случится, об этом, пожалуй, никто не узнает. Он медленно и аккуратно крутит меж пальцев извивающуюся тонкой струйкой дыма сигарету.
Все ведь поверят Куперу.
Он знает это совершенно точно. Он бы поверил.

- Я не сентиментален, - добавляет он очень не сразу. Возможно, прошла уже целая вечность и это уточнение уже не кажется уместным, но. Всё это время он против собственной воли размышляет над тем, что он чувствует. Чувствует ли что-то вообще? Жжение в груди улеглось до перманентного и потому уже не такого ощутимого дискомфорта ещё в конце ноября - он не видел и не слышал Дейла уже больше полутора месяцев. Так, наверное, было даже лучше. А сейчас? Что было сейчас?

- Полгода - маленький срок, - заговаривает он снова, стряхнув пепел через окошко. В этой части Филадельфии туман, что норовил укутать их своими аморфными щупальцами на парковке, не так заметен. Даже почти не ощутим. Он снова накроет их минут через пятнадцать, когда они закончат петлять по всё ещё кое-где оживлённым улицам и выберутся в пригород.  - Просто представь, что ты был в отпуске. То, что нужно, настигнет и восполнит себя само.

Если ты позволишь.
Если ты захочешь.
Если есть, что.

Вопреки своему недавнему заявлению о несентиментальности, Розенфильд чувствует себя круглым идиотом.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-20 12:07:09)

+1

10

What time you coming out?
We starting losing light
I'll never make it right
If you don't want me around


^♢^

Дейл вдруг вспоминает – поездку, случившуюся полтора года назад.
Тогда Купер едва ли не с боем отвоевал себе право вести машину Розенфильда – после того, как тот, пробыв слишком долгое время за рулем, едва ли не потерял контроль над управлением. Благо, что участок дороги попался не очень оживленный.
Дейл помнит – тогда Альберт сопротивлялся до последнего, однако в конечном счете здравый смысл все же перевесил.
Наверное, это и есть доверие. То, что поначалу было вынужденным решением, постепенно трансформировалось в нечто большее – и от этого осознания Куперу становится еще более гадко.
Потому что сам он на данный момент показывает совершенно противоположное – хоть и Альберт этого не подозревает. Пока что.

Сейчас кажется, что вся та поездка была очень и очень давно – как минимум в прошлой жизни. Слишком много всего успело произойти – однако временами кажется, что эти полгода все обнулили и откатили назад на несколько этапов.
Но, по крайней мере, на этот раз Розенфильд не стал настаивать на том, чтобы вести автомобиль сам – однако в его голосе все равно прослеживается тот же самый скептицизм и сомнение. Эти интонации слишком привычные – они звучат практически абсолютно так же, как и пару лет назад, когда они с Альбертом только-только познакомились.
Если чуть-чуть постараться, то можно сделать вид, что ничего не изменилось – и все в точности, как и до этих шести месяцев.
Сделать вид.

А потом он слышит щелканье зажигалки и чувствует запах табака – и на секунду бросает короткий взгляд в сторону Розенфильда. Вовсе не для того, чтобы удостовериться в том, что тот приоткрыл окно – скорее, чисто по инерции.
В какой-то момент Альберт и сигареты стали для Купера чем-то неразделимым – одни из многих вещей, которые, так или иначе, ассоциировались у него с Розенфильдом. Хоть он и сам относился к курению не то, чтобы в полной мере положительно – пусть ни к кому и не приставал с нравоучениями, считая, что у каждого есть своя голова на плечах – однако в его собственной картине мировосприятия Альберт в принципе не представлялся ему без сигарет.

Можешь снова забыть.

Дейл лишь невесело хмыкает в ответ на это и чуть качает головой.
Быть может, он был бы и рад что-то забыть напрочь – стереть без всякой возможности когда-либо снова восстановить. Но он знает – память так не умеет. Его – так и подавно.
Но главная проблема в том, что он на самом деле и не хочет ничего забывать – ведь насколько бы все это ни было болезненно и разрывающее на части, оно, так или иначе, делает – и сделало – из него таким, какой он есть.
У кого-то в голове цветут дворцы памяти, а Дейлу иногда кажется, что помимо этих самых дворцов, где-то на заднем дворе, ширится во все стороны самое настоящее кладбище.
Он не хочет, чтобы в ближайшее время оно снова пополнилось. Не хочет, чтобы оно в принципе пополнялось еще когда-либо.

– Думаешь, я чересчур сентиментален? – фыркает Купер, на секунду поворачиваясь в сторону Розенфильда и глядя на того с улыбкой, а затем пожимает плечами, вновь обращая внимание на дорогу. – На самом деле, не вижу в этом чего-то катастрофичного… Ведь той или иной степени все мы подвержены этой сентиментальности, если так подумать.

Он не знает, требовала ли ответа эта реплика, но все равно почему-то отвечает.
Быть может, ему просто не хочется хранить молчание слишком долго. За все это время Дейл успел достаточно устать от этого.

Возможно, Альберт прав. Возможно, полгода это действительно слишком маленький срок – и нужно куда больше времени, чем он предполагал.
Быть может, он действительно несколько переоценил себя и свои силы.
Так или иначе, рано или поздно, но все снова станет как прежде. Или, если хотя бы не как прежде – но так, чтобы перестало болеть чуть левее и выше свежего шрама. В конечном счете, это работает именно так – и никак иначе.

– Я надеюсь, что получится восполнить, Альберт, – произносит Купер в ответ на реплику Розенфильда, чуть прищуриваясь, чтобы разглядеть дорожные указатели и не пропустить нужный поворот. Еще примерно минут сорок, и они будут на месте. – Конечно, едва ли это можно назвать отпуском. Скорее, длинным и нудным процессом реабилитации. Иногда не очень приятным, – который, кажется, еще толком не закончился. – Возможно, нужно просто не пытаться прыгнуть выше головы и дать времени сделать свое дело, – добавляет он чуть тише, на секунду сильнее сжимая руль, словно от резкого болевого спазма. – Оно, может быть, и не лечит в полной мере, как любят многие утверждать, но, по крайней мере… По крайней мере, в какой-то степени все сглаживает, – Дейл замолкает на пару секунд, а затем продолжает вполголоса: – Мне и самому хочется полностью вернуться.

+1

11

My Soul. I summon to the winding ancient stair;
   Set all your mind upon the steep ascent,
   Upon the broken, crumbling battlement,
   Upon the breathless starlit air,



- Я не... - хочет возразить Альберт, но осекается, просто глядя на Дейла, практически так, будто он видит его в первый раз в жизни.

На несколько мгновений он просто замирает, разглядывая его профиль в неясном свете поредевших дорожных фонарей. Даже сейчас, спустя два года с его первого появления в Бюро, Альберт всё ещё считает его юным и, может, не до конца зрелым. Не подходящим этой работе так точно. Он сам выбрал свою, потому что она получалась у него лучше, потому что мёртвых было переносить в разы легче, чем живых. А в Бюро он мог ещё и применять свои знания на чьё-то благо, с максимальной пользой. Противостоять злу, как сказал агент Джеффрис. Дейл же...

Дейл был другого склада. Отличного от каждого из них. Его намерения были чисты, как и его помыслы. Его желание помочь по силе соперничало только со стремлением. Он даже обладал некоторыми характеристиками – и сюда относилась не только его интуиция – недоступными для остальных, но, к сожалению, это не делало его более приспособленным. Ещё в самом начале их знакомства Альберт знал, что Дейла ожидает крушение идеалов и переосмысление реальности. Он даже проклял про себя Гордона за то, что тот приставил к нему Розенфильда, обязав тем самым его этот процесс наблюдать – потому что предотвратить катастрофу такого масштаба он, увы, был не в состоянии. Судмедэксперт только надеялся, что этот день наступит не так скоро.

Почему же он недоговорил? Потому что минутами ранее имел в виду только себя. Он и правда не сентиментален в отношении своего дня рождения и никогда не позволял делать это кому-то другому. Честер Дезмонд со своими модельками автомобилей старался не акцентировать внимание на подарках и вообще делать их максимально официально и без помпы. Честер тоже был особенным для Альберта, но совсем в другом смысле и контексте. Хотел ли он, чтобы Купер как-то проявил себя в тот день? Возможно. Возможно, чтобы это встряхнуло его, вывело из того анабиотического ступора, в который он сам себя вогнал.

Но этого не произошло. И действительно – кто он такой, чтобы что-то, имевшее к нему отношение, имело бы для Дейла достаточное значение, чтобы пересилить себя и выползти из кокона. Ещё одна причина, по которой сказанное им было сущей правдой – Купер действительно мог снова забыть о пропущенном дне. Всего лишь ещё одном в череде многих.

Розенфильд прекращает таращиться и отворачивается к окошку, чтобы приспустить ещё немного стекло и выкинуть ставший ненужным окурок. После этого он ещё ненадолго оставляет окно открытым – чтобы позволить уже слегка прохладному ночному воздуху остудить оживший так не к месту дискомфорт в районе диафрагмы и забрать с собой остатки сигаретного дыма из салона.

- Сглаживает... - эхом повторяет он за Купером, всё ещё глядя во всё больше и больше полнящуюся туманом загустевшую темноту за окном. – Да, наверное.

Альберт знает, они думают и говорят сейчас о совершенно разных вещах. После возвращения Купера он вообще часто стал замечать подобное – они перестали друг друга понимать, лишившись общих точек восприятия. То, что когда-то имело все шансы стать тандемом и перейти в долгосрочное продуктивное партнёрство, развалилось в одночасье. И теперь в служебном Линкольне сидят не два напарника, понимавших друг друга с полу слова и деливших комнату на ночлег, но два разных, едва знакомых друг с другом человека. Каждый думает о своём – опыте, планах, волнениях, о своей боли. Розенфильд только знает, что Дейл даже не подозревает, не допускает ни на минуту, что после совершённого Уиндомом кто-то ещё может чувствовать что-то подобное.

Изменилось ли что-то в его отношении к молодому агенту, когда он узнал про Купера и Кэролайн? Вряд ли. Дейл упорно отвергал наличие интима и романтики, в чём Альберт искренне сомневался, но это всё имело минимальное значение. Купер, несмотря на свой достаточно юный возраст, взрослый человек с человеческими потребностями и привязанностями – не все же такие закрытые и нелюдимые мудаки, как он сам. Что бы там ни делал Дейл в свободное время, это было исключительно его личное дело. Главное – оно ни капли не мешало ему быть всё тем же несущим свет ангелом правосудия, каким он был до того.

Когда трагедия произошла, Розенфильд знал, что будет тяжело.
Ему самому было тяжело стоять тогда над аутопсийным столом и вглядываться в плавные черты покойной миссис Эрл.
Ему было тяжело делать надрез, выворачивать наизнанку её личную жизнь, отразившуюся в биологических признаках и подробностях – был ли незадолго до смерти секс, было ли насилие, были ли признаки беременности, было ли хотя бы что-то ещё, помимо ужасного ранения ножом и несовместимой с жизнью потери крови.

После у него был отсутствующий взгляд и тряслись руки, ссыпая пепел с нетронутой сигареты прямо в рукав. Унять дрожь удалось только вечером после длящейся несколько часов тренировки удерживанием стакана джина. Альберт перестал пить только когда его руки – вопреки всякой логике – перестали наконец трястись.

Тяжело было всем. Даже если кто-то не признавал чьего-то права что-то чувствовать. Он знал и видел – он ведь не слепой – как бледен и необычно молчалив был Филлип, как подавлен Дезмонд, даже привычный крик Гордона утратил прежнюю силу и децибелы, выцвел вместе с солнцем, что освещало когда-то их штаб-квартиру, а теперь, кажется, зашло. По Дайане, наверное, всё это прошлось сильнее всего, во всяком случае внешне. Она злилась на Розенфильда за то, каким безразличным камнем он ей представлялся, даже вылила как-то ему в лицо чашку кофе, когда он в очередной раз призвал всех не драматизировать слишком сильно.

Но всё это было не важно, пока он знал, что Дейл жив. Пока думал, что такие вещи лишь закаляют отношения, укрепляют те, в которых ты уверен, когда те, в коих давно уже сомневался, всё же дают сбой.
Сейчас, когда стало очевидно, что скорее произошло наоборот, прошлое имело ещё меньше значения. Крики, ругань, сломанный нос, обжёгший лицо горячий кофе... Уиндом надломил Купера, и весь мир вокруг Альберта просто рухнул, унося за собой всех и оставляя после себя только выжженную этим самым горячим кофе – как символично – пустую равнину.

Немного не так он собирался провести этот вечер вообще и эту поездку в частности.

Розенфильд чертыхается и, вместо того чтобы закрыть окно, достаёт ещё одну сигарету и снова закуривает.

- Что значит "вернуться полностью"? – ворчливо - или нервно? - вопрошает он между остервенелыми затяжками. – Ты что, здесь сейчас какой-то конкретной определённой частью?


Upon the star that marks the hidden pole;
Fix every wandering thought upon
That quarter where all thought is done:
Who can distinguish darkness from the soul?

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-23 13:49:26)

+1

12

I do not want to have you
to fill the empty parts of me
I want to be full on my own


^♢^

– Нет, Альберт, я не совсем это имел в виду. По крайней мере, не в прямом смысле, – заслышав знакомые нотки чуть раздраженного скептицизма, отвечает Дейл, улыбнувшись уголком губ. – Скажем так, это не из разряда тибетского мамбо-джамбо. На самом деле, все довольно прозаично.
Купер делает паузу, чуть хмуро всматриваясь на простирающуюся впереди дорогу, которую с каждой секундой все гуще заволакивает туманом.

Просто… Иногда прошлое не хочет отпускать – но, на самом деле, нужен толчок и какое-то усилие для того, чтобы самому отпустить это прошлое. Потому что оно в итоге так и будет удерживать, – тихо продолжает Дейл, на секунду чуть сильнее сжимая руль. – А нам, в отличие от мертвых, нужно продолжать дальше жить. Но все равно, так или иначе, понадобится некоторое время, чтобы принять эту элементарную и простую истину.

На последней фразе Купер обращает свое внимание в сторону Розенфильда, скользнув взглядом по его профилю, который сейчас на фоне проплывающих за окном фонарей выделяется особенно отчетливо.

Во сне Дейл иногда раз за разом видит события после ранения – обрывки воспоминаний, скомканные и несуразные, разбросанные по полу фрагментами паззла.
Он толком не помнит, что происходило после того, как грудную клетку словно бы прошило жгучей болезненной молнией. Помнит только одно, отчетливо и ясно – лицо Кэролайн с потухшим и уже безжизненным взглядом. И помнит последнюю мысль, проскользнувшую в голове, перед тем, как его накрыло тяжелой темнотой –

Почему он вынужден раз за разом терять тех, кто ему так дорог?

А потом было беспросветное ощущение вины – за то, что не смог уберечь. Не смог предотвратить – хотя, казалось, что все предпосылки были шиты белыми нитками, и тут даже задумываться особо не нужно было.
Дейлу было проще винить себя во всем этом, целиком и полностью брать ответственность за все случившееся, чем пытаться понять – почему так произошло. Хотя, в конечном итоге, и то, и то было уже в равной степени бесполезно.
Уиндом признан невменяемым и сидит под замком.
Кэролайн мертва, и ее уже не вернуть.
А самому Дейлу нужно как-то продолжать дальше жить – однако сейчас он отчетливо понимает в том, что флер и отголоски этой истории будут идти за ним по пятам еще долго.

По крайней мере, в его силах сделать так, чтобы история не пошла по спирали и не повторила саму себя.
А пока что нужно снова по кирпичику выстроить все воедино – как было до. И когда Дейл снова глядит в сторону Альберта, ему действительно хочется верить в то, что у него получится. Пускай не молниеносно сразу, пускай постепенно, медленно, но верно.
Уиндом оставил слишком глубокие шрамы – и некоторым нужно куда больше времени, чтобы затянуться полностью.

Но одновременно с этим Дейл понимает – то, что он собирается сейчас сказать Альберту, едва ли вяжется с этими попытками собрать все воедино. Скорее, наоборот.
Однако ему бы рано или поздно, но все равно бы пришлось это рассказать. Чем дольше оттягивать этот момент – тем тяжелее.
Купер успокаивает себя мыслью о том, что так было надо. Но одновременно в этим отчетливо понимает, как же это все сомнительно звучит – даже в его голове.

Пальцы отстукивают по ободу руля – коротко и слишком нервно. Дейл вдруг на секунду задумывается о том, почему Альберт не заметил гораздо раньше – спроси тот в лоб, что именно не так и какого черта Купер устроил, ему было бы легче начать разговор.
Он запоздало понимает, что сам же собственноручно загнал себя в угол.
Ради чего, Дейл? Чтобы лишний раз порадовать свою прогрессирующую во все стороны паранойю?

Альберт, – произносит Дейл, сосредоточенно глядя на дорогу перед собой – возможно, даже слишком сосредоточенно, – перед тем, как мы доедем до места, я бы хотел тебе кое-что сказать... Дело в том, что я тебе, – наврал, – дал не вполне верную информацию. Мы все еще едем к тому дому – по части этого никаких изменений нет. Что же касается тела Сьюзан Шенфилд, то оно уже как два дня находится в морге Виллоу Гроув. Местный коронер уже провел вскрытие, – Купер замолкает на секунду, а затем делает глубокий вдох перед тем, как продолжить: – Но, тем не менее, мне все еще нужна именно твоя помощь, Альберт – иначе бы я на обратился к тебе.


I want to fill so complete
I could light a whole city
and then
I want to have you
cause the two of
us combined
could set
it on fire

+1

13

Such fullness in that quarter overflows
And falls into the basin of the mind
That man is stricken deaf and dumb and blind,
For intellect no longer knows


Лес.

Некоторое время назад они покинули усыпанную ночными огнями и бурлящую жизнью Филадельфию, миновали неизменно окружающую крупные города пустошь промзоны и последний из недавно построенных крупносетевой молл. А после Дженкинтауна свернули с 611ой в какую-то глушь – Розенфильд не знал этих дорог. Они петляли, утончались и вот, наконец, совсем превратились в полутораполосное подобие трассы, стремительно утрачивающей привычные признаки цивилизации.
И теперь их потихоньку со всех сторон обступал лес.

Альберт родился и вырос в городской среде без чрезмерного преклонения перед природой, без участия в сомнительном сборище, которое – по его мнению – представляли из себя вечно копошащиеся в грязи скауты, без походов, без путешествий и прочих "ссылок на деревню к бабушке". Он был урбанистом до мозга костей, впитавшим вкус к цивилизации, её благам и – пусть отчасти обманчивой – безопасности с молоком матери и никогда не собирался в этом ничего менять.

Лес всегда заставлял его чувствовать себя неуютно. Таил в себе смутную опасность и нёс неопределённость. Сотни новых незнакомых звуков, десятки запахов, тысячи веществ – от мельчайшей пыльцы до ядовитых иголок какой-нибудь очередной гусеницы. Гниющая листва или режущая руки трава, натянутые между деревьев сети паутины и ссыпающаяся прямо на голову утренняя роса с листьев, цепляющие одежду ветви и липнущая на ботинки грязь. Всё это – не только личный дискомфорт, это улики или то, что их портит, это опыт и то, что его омрачает. Если бы Альберта спросили, он бы ответил, что предпочёл бы смотреть на лес на картинке в любой другой день.

Сегодня он согласился дать Куперу себя вытащить в направлении пригорода, потому что где-то там было совершено убийство – акт насилия, злодеяние – и какой-то местный остолоп в очередной раз делал всё из рук вон плохо, стопоря расследование и мешая отведению правосудия. Всё это, включая просьбу Купера в отсутствии указания Гордона (он вообще здесь официально?) было превыше его личного комфорта, поэтому он терпел.


Но чем дальше они двигаются, тем сильнее растёт зародившаяся где-то внутри тревога. И вся эта мутота Купера про полное возвращение и упущенное время, даже безотносительно его тибетской ерунды – несмотря на только что прозвучавшее заверение, Розенфильд искренне сомневался, что Дейл в принципе способен...

Агент заговаривает о не желающем его отпустить прошлом, о том, что живым надо идти дальше, и несёт ещё какую-то до зубного скрипа стандартную чушь. Такими общими фразами отговариваются дилетанты психологи и безразличные к чужому горю работники социальных служб. Иногда – даже их собственные менее искусные в человеческом коллеги. Впрочем, относительно последнего не Альберту, наверное, судить.

Он слушает Дейла в пол уха, чуть выровняв дыхание и продолжая медленно курить, глядя в открытое почти до половины сейчас окно. Он думает – какого чёрта.
Какого чёрта происходит последние несколько недель?
Какого чёрта Купер притащился к нему после работы и позвал с собой?
Какого чёрта ходил к нему прошлыми вечерами, напрашиваясь в помощники и расшифровывая его записи?
Какого чёрта он несёт всё это сейчас, если даже сейчас он так и не спросил Розенфильда, почему?

Почему он ушёл тогда и так и не вернулся за всё остальное время реабилитации?

Если же ему было совершенно всё равно, то – ещё разкакого...?!

Последняя часть признания доходит до него не сразу.
Уже после слов "я дал тебе неверную информацию" у судмедэксперта едва не закладывает уши, а по спине вдруг пробегает озноб. Открытое окно вместо освежающей прохлады превращается в источник ледяного воздуха, резко сковавшего пальцы. Альберт напрягается и тут же слышит возле уха собственный голос. Я же говорил.

Как часто вы произносите это мысленно, обращаясь к самому себе? Каковы последствия? Меж тем, Розенфильд никак не выдаёт своё замешательство внешне – только рука с сигаретой чуть вздрагивает, и излишки погасшего пепла падают ему на плащ. Волоски на затылке встают дыбом, но та часть его, что слепо и безотчётно верит Куперу – верит в Купера – всё ещё сильнее, всё ещё у руля.

- Знаешь.. – когда патологоанатом заговаривает, его голос звучит чуть более хрипло и тише, чем до этого. – Похоже, ты слишком много времени проводишь с Дезмондом. Такие идиотские шутки обычно в его стиле, - он неуверенно замолкает и, словно бы пытаясь потянуть время или убедить себя, аккуратно собирает с ткани своего тренча пепел, чтобы затем выкинуть его в окно. – Я говорил это Честеру уже много раз и тебе тоже скажу. – Снова пауза, во время которой Розенфильд поворачивается к Дейлу и смотрит на него как-то странно – то ли с просьбой, то ли угрожающе. – Это нихрена не смешно.

Он замечает это, только снова отвернувшись к окну – лес вокруг стал другим. Ветки цепляемых его взглядом деревьев вытянулись и облезли, листва пожухла, приобретая багряно-коричневые оттенки, выцвел мох, а ведь сейчас лето и должно быть наоборот. Стволы стали толще, в них появились чёрные провалы-дупла, какие-то кое-где обвил тёмный, явно ядовитый плющ. Стелящийся меж стволов туман утратил уют и присущую такого рода местам искусственную загадочность, приобретая вместо неё оттенки угрозы, становясь источником непрошенных сюрпризов и опасностей.
Темнота за пределами света фар стала гуще, непрогляднее, глубже. А ещё она перестала быть пустой.

Как краски на детском рисунке, на который случайно вылили воду из стаканчика с кисточками, растекались в разные стороны грязными разводами, так и прежний "добропорядочный", привычный образ неизменно присутствующего за городом леса трескался и расползался в стороны у него на глазах.

Ещё мгновение, и Альберту кажется, что в сплетении теней на одном из поворотов он видит высокую фигуру, напоминающую человеческую, но так плотно укутанную в тёмные тряпки, что разглядеть что-то конкретно – равно как и быть точно уверенным в том, что он вообще что-то видел – нельзя. Он хмурится и пытается ухватить больше деталей, но картинка расплывается в том числе и от скорости. Судмедэксперт было поворачивает голову вслед фигуре, но, как будто специально, именно в этот момент тлеющая всё это время в его руках сигарета доходит острым, как бритва, красным горящим ободком до его кожи. Обжигает резко, внезапно, так, что Розенфильд моментально теряет концентрацию и дёргает рукой, едва не выронив окурок прямо себе на колени.

Всё же удержав бычок от падения, он выбрасывает его в окно вместе с ещё одной горсткой просыпанного пепла и вновь поворачивается к Куперу. В этот раз на его лице уже куда меньше уверенности. Он действительно не помнит этих дорог – слишком мелкие. Дейл только что сказал, что нет никакого тела – два дня как в морге и все осмотры уже произведены. Сейчас – под адреналином от испуга и болезненного укола ожога – он вспоминает, что тот действительно недавно отъезжал разве что не на весь день по каким-то делам в пригород. Гордон что-то кричал о девятнадцатилетней жертве, но Альберт не придал значения. Не сложил два и два и сегодня. И вот теперь поплатился за своё слепое доверие к человеку, которого, на самом деле, выходит, едва-едва знал.

Чёрт тебя дери, Розенфильд. Уиндом висит у тебя в самом центре кухни огромным предупреждением, но так тебя ничему и не научил.

Он чувствует, как учащается пульс, ощущаясь в горле, а дыхание становится более поверхностным. Стресс. Волнение. Купер не занимается никаким хреновым расследованием – он везёт его в чёртов лес.


Is from the Ought, or Knower from the Known
That is to say, ascends to Heaven;
Only the dead can be forgiven;
But when I think of that my tongue's a stone.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-25 15:22:11)

+1

14

they say that hell is crowded, yet,
when you’re in hell,
you always seem to be alone.
& you can’t tell anyone when you’re in hell
or they’ll think you’re crazy
& being crazy is being in hell
& being sane is hellish too.


^♢^

И когда дорогу со всех сторон начинают обступать деревья, Дейл чувствует.
Чувствует волну колючих леденящих мурашек вдоль позвоночника. Чувствует, как шевелятся волосы на затылке – так, словно бы от чьего-то мимолетного дыхания.
+
Фантомные ощущения преследовали его и до этого – особенного после того самого сна.
Теперь же он отчетливо слышит голос Сьюзан, слышит его у самого уха – хотя Купер вообще не имеет представления, какой у нее был голос.
В его голове Сьюзан шепчет что-то на самой грани слышимости – так, что приходится едва ли не замирать, чтобы расслышать хотя бы слово.
+
Дейл видел ее тогда – лежащую на припорошенной снегом земле. Почему-то Сьюзан была одета в пестрое легкое платье, совсем не по погоде – длинные рыжие волосы разметались вокруг головы как ореол, а нерастаявшие снежинки на ее лице мешались с бледными и почти незаметными веснушками.
Кажется, тогда Купер с пару минут разглядывал ее безжизненное лицо – как будто бы одновременно запоминая и пытаясь прочитать в этих уже навсегда застывших чертах какие-то скрытые ответы на вопросы, которые он сам еще толком не успел сформулировать.
Но тогда он уже знал, что со Сьюзан они еще обязательно встретятся.
+
Она приснилась ему уже на следующую ночь.
+
А сейчас Дейл снова слышит ее голос – и почти может почувствовать, как Сьюзан осторожно касается пальцами его плеча, почти заставляя дернуться и обернуться.
Но Купер все равно мельком кидает взгляд в сторону зеркала заднего вида – чтобы лишний раз удостовериться в том, что никто за его спиной не сидит.

Альберт думает, что он шутит, но в голосе его слишком много настороженности, которую, кажется, можно пощупать.
Дейл уже не надеется, что после того, как он расскажет всю правду, станет хоть сколько-нибудь легче. Скорее всего, будет все с точностью до наоборот – Купер все так и не решается повернуться в сторону Розенфильда – хотя его взгляд он чувствует на себя практически на физическом уровне.
Только пальцы сжимаются на руле чуть сильнее – до побелевших костяшек.

– Альберт, ты же знаешь, что я не привык шутить в подобном ключе. Но могу тебя уверить в том, что все еще движемся в направлении того самого дома, где нашли тело Сьюзан…

Однако договорить Дейл не успевает.
Это все длится какие-то считанные доли секунд – сначала Купер замечает движение где-то на периферии своего зрения, какое-то смутное и неясное белое пятно – как блик фар.
А в следующее же мгновение прямо у них на пути вырисовывается силуэт, напоминающий оленя с огромными ветвистыми рогами – только белоснежно белого, больше похожего на призрак, чем на что-то реально существующее.

Но этого оказывается достаточно, чтобы Дейл резко вдарил по тормозам.

Скорость небольшая, но машину все равно выворачивает вбок – Купер едва успевает выровняться, чтобы напрочь не вылететь в кювет. Благо, что кроме них на этой пустынной дороге больше никого и нет.
Жизнь не мелькает перед глазами стремительной ретроспективой – вопреки распространенному утверждению, что именно это и происходит в критические моменты. На самом деле, Дейл даже не успевает толком о чем-то подумать – только о том, как не врезаться вон в то дерево.
Но машина останавливается как раз за пару метров до неприятного столкновения.

Ты тоже это видел? – в полной тишине, разбавленной лишь монотонным гулом двигателя, спрашивает вполголоса Дейл спустя десяток мучительно долгих секунд, все еще крепко и как будто бы судорожно удерживая руль, всматриваясь прямо перед собой застывшим взглядом.
Купер с трудом, но заставляет себя сделать медленный глубокий вдох и, наконец, отцепить руки от руля – он бы не удивился, если бы заметил на нем характерные вмятины от своих же пальцев.

На секунду он задумывается о том, что, возможно, это стоит считать знаком. Предостережением?
Но Купер знает – дом только и ждет, чтобы принять их со всем присущим гостеприимством. Принять – чтобы больше никогда не выпустить из объятий рассохшихся половиц и выцветших штор.
Тогда чье это предостережение?
+
Дейл чувствует, как тонкие девичьи пальцы легко и почти невесомо касаются его затылка, прямо над самым воротником плаща – и он невольно передергивает плечами, как от волны обжигающего озноба.

Альберт, послушай меня, – заглушив мотор и развернувшись к Розенфильду, произносит Дейл, глядя на того сосредоточенно и серьезно. – Все верно, я был в том доме три дня назад – мы исследовали место преступления, и тело Сьюзан Шенфилд отправили на дальнейшее вскрытие. Но затем мы решили обследовать и сам дом – и в тот самый момент, когда я переступил порог, я сразу почувствовал, что с этим домом что-то не так. Ты уже знаешь, как это у меня происходит, – Купер делает паузу, чтобы перевести дух, а затем продолжает снова, чуть понизив голос: – А прошлой ночью мне во сне явилась Сьюзан – та самая убитая девушка. Она сказала мне, что ты – тот самый. Ты ключ. Я проверил все записи – на момент убийства ты находился в лаборатории и никак не мог быть там. Да и твои сегодняшние реакции во время поездки лишь отмели всяческие подозрения в том, что ты когда-либо был здесь. А, значит, Сьюзан указала на тебя потому, что ты именно тот, кто может помочь мне. Помочь мне понять, что не так с этим домом, и почему за последние несколько лет он притянул к себе столько смертей.


once you’ve been to hell and back,
you don’t look behind you when the floor creaks
and the sun is always up at midnight
and things like the eyes of mice
or an abandoned tire in a vacant lot
can make you smile
once you’ve been to hell and back.

+1

15

Traumer ••• Maa'asalama

The brawling of a sparrow in the eaves,   
The brilliant moon and all the milky sky,   
And all that famous harmony of leaves,   
Had blotted out man's image and his cry

http://funkyimg.com/i/2yJwS.png

http://funkyimg.com/i/2yJwR.png


После визга шин и, кажется, несколько раз перевернувшегося мироздания тишина представляется почти физически осязаемой. Даже работающий двигатель их Линкольна не производит достаточно звука, чтобы разбавить её, смешиваясь с естественным гулом их всё ещё бьющихся сердец. Если считать машину – трое выживших.
Всё в порядке.
Легко отделались – испугом, ушибами и въедливым запахом палёной резины.

У Альберта болят резко сдавленные ремнём безопасности рёбра и неудачно согнувшаяся от чрезмерной инерции шея. Потирая её, он осознаёт, что будь окно закрыто полностью, он бы как минимум разбил себе висок, приложившись хорошенько о стекло.

- Видел что? – медленно и не сразу отзывается он Куперу, морщась и глядя на дорогу на которой их так развернуло. Между замеченной им самим фигурой в лохмотьях и выходкой Дейла прошло достаточно времени, чтобы исключить взаимосвязь. Да и с какого бы лешего он так тормозил, рискуя угробить их обоих, если бы речь шла о какой-то фигуре далеко в лесу? Разве что...

Он не успевает опомниться окончательно или задать ещё какие-то вопросы, он даже не получает ответ на свой. Дейл вдруг глушит двигатель и поворачивается к нему всем корпусом, а глаза у него горят так, что Розенфильлд почти инстинктивно подаётся назад – в данном случае вжимаясь в дверцу несчастного Линкольна.

Если до этого маленького инцидента Альберт просто был слегка взвинчен, то сейчас он практически ожидает нападения в любую минуту. Вывести его из строя и так не представляется слишком уж сложной задачей - учитывая его пацифистскую идеологию, это почти равносильно тому, чтобы отнять конфету у младенца. И уж тем более, если предварительно оглушить и дезориентировать подобным образом.

Но Купер не атакует его, во всяком случае, не физически. Вместо этого юный агент прибегает к своему более привычному и, что, наверное, в его случае неудивительно, более действенному орудию. Словам.

Дейл говорит медленно и очень серьёзно. Для полноты картины не хватает только его пальцев, до боли и синяков вцепившихся в сгибы локтей Розенфильда, но они же, в конце концов, не в дешёвом кино.
Дейл говорит много и наконец-то по делу. Наверное. На первой части его признания возмущение и что-то похожее на праведный гнев вскипает в крови молодого судмедэксперта и стремится вырваться наружу в ответной требовательной тираде. Множество самых разнообразных вопросов и претензий загорается в его сознании буквально на секунду, но умирает, так и не достигнув голосовых связок, вместе со всем потоком возмущения, разбившись о вторую часть его монолога.

- Мёртвая девушка во сне сказала тебе, что я - тот самый, и ты п... - едва начав, он замолкает резко, словно отвлёкшись, ударившись на полном ходу о столб и прикусив язык.

Ты поверил?
Ты проверил?
Ты подумал, что я мог?


Альберт замолкает, потому что на полпути понимает, что мальчишки-астматика, которого он держал на руках два года назад, выравнивая его дыхание и приводя потом в порядок, больше нет. А, может, и не было никогда.

Кто вообще этот Дейл Купер? Каков он?
Потенциально мой лучший агент, - сказал про него тогда Гордон. Крутясь вокруг Альберта, прекрасно зная его идеологию и суть, он не раз и не два апеллировал к ней, добиваясь содействия и помощи, иногда даже ценой здоровья патанатома. И вот теперь – стоило ему увидеть что-то во сне, и он кинулся проверять его алиби. А потом его реакции, обманом заманив чёрт знает куда, чтобы использовать.

Наверное, отчасти поэтому Гордон назвал его лучшим агентом. У Купера была какая-то определённая высшая цель – некое абстрактное Благо, Справедливость любой ценой. И перед её достижением все были равны. Все были инструментами.

Розенфильд молча смотрит на Дейла ещё несколько мгновений, пока глаза не начинает щипать от скопившегося у него под рёбрами запутанного клубка невысказанных слов, подавляемых или попросту неидентифицируемых эмоций и адреналина. А потом точно так же молча он пытается выпутаться из ремня безопасности – это выходит у него только с третьей попытки – и покидает авто, недружелюбно хлопнув дверью.

Останавливается судмедэксперт только отойдя от Линкольна шагов на десять.
Останавливается, засовывает руки в карманы тренча и смотрит вперёд. То есть назад. Мгновение ему кажется, что он готов уйти совсем - пусть ему даже придётся топать пешком по ночи до самой Филадельфии - он дойдёт на одном упрямстве и вот этом вот всём, что ворочается внутри, угрожая разорвать его к чёрту или как минимум выломать наружу рёбра.
Перекатившись с пятки на носок и обратно, он качает головой и закуривает в третий уже раз с начала поездки, привычно щёлкнув Зиппо, но задерживаясь затем взглядом на пляшущем на фитиле пламени лишние пятнадцать секунд.

Убрав зажигалку в карман пиджака, он наконец осматривается - лес вокруг него  ним самый обычный.
Зелёный. Тёмный. Спокойный. Ничего лишнего, кроме медленно и успокаивающе стелящегося по земле высокого - примерно по пояс - тумана. Густого и вязкого, но тоже вполне обычного - он видел такой уже в своей жизни и ни раз. Ни плюща, ни дыр в стволах, ни длинных веток с заострёнными сучьями, напоминающими растопыренные в стороны, тянущиеся прямиком к вашей глотке, когтистые пальцы ведьм.

Ему просто почудилось всё до этого. Показалось. И та коричневая фигура в бесформенном тряпье тоже была плодом его паникующего воображения. Просто рядом с Купером у него, видать, уже едет крыша. Может, они просто оба спеклись? Удивительно или нет, что это произошло так быстро после Уиндома? Эрл был первой каплей в их маленьком голубом море. Роза гнила и умирала, а её агенты потихоньку сходили с ума.

Может быть. Вот только Дейл и раньше был немного не такой.
Он сказал - Ты уже знаешь, как это у меня происходит.

- Я-то знаю, - зачем-то отвечает он вслух, глядя перед собой. - А ты... Как ты мог. Из всех людей на этой чёртовой планете. Ты, Дейл.

Выпустив облако дыма, Розенфильд поднимает глаза к небу, совсем как в тот самый раз. После приступа астмы, после непростительной близости для двух исключительно в профессиональном плане знакомых друг с другом людей. Руки Альберта ещё хранили его тело, а нос щекотал запах шампуня с растрёпанных волос. Сейчас он поднимает глаза, но в этот раз небо встречает его затянутым тучами безразличием, на нём нет даже холодных далёких звёзд. Тогда судмедэксперт возвращает взгляд к земле, разглядывая едва различимый в угнездившейся до утра темноте выжженный рисунок, оставленный их шинами на асфальте.

Розенфильд трёт переносицу, зажмуриваясь, чтобы дым не резал глаза.

Джеффрис пришёл к нему на десятый день.
Альберт видел в глазок его рыжую шевелюру и колебался целых секунды три. Они не на столько были близки с Филлипом - более того, патанатом вообще не мог припомнить, чтобы куратор хоть раз до того бывал у него. Помедлив ещё секунд десять и дождавшись повторного, крайне, надо сказать, деликатного стука, он всё же открыл дверь.

- Я не в настроении, Фил, - вместо приветствия, облокачиваясь на приоткрытую дверь, сразу заявил хозяин квартиры.

- Да брось, - улыбнулся агент, склоняя голову на бок, в его необычных глазах, уже бывавших однажды предметом их отдельного разговора, горел озорной огонёк. - Не хочешь же ты мне сказать, что предпочтёшь, чтобы этот шикарный джин, что я прихватил по дороге, выдохся? - Для придания веса своим словам, Джеффрис выудил из-за спины открытую бутылку дорогого алкоголя.

- Закрой пробку, - хмуро отозвался Альберт.

- Не могу, - рыжий поджал и без того тонкие губы и мотнул головой, тряхнув тут же рассыпавшимися по лбу волосами. - Я её уже выбросил.

Альберт Розенфильд никогда не относился к людям, которые принимают дома гостей. "Социальные приятности", как называл положительные навыки общения с людьми Купер, тоже никогда не были его коньком. Поэтому, сдавшись, он просто отступил чуть в сторону и махнул Филлипу рукой. Пройдя внутрь, старший агент не стал шибко осматриваться, выхватив из общего убранства коридора и гостиной лишь пару ярких деталей - чёрный блестящий мотоциклетный шлем под самым потолком, стопки медицинских журналов, несколько рядов моделей машин - кажется, болидов Формулы-1, он не был специалистом и не вглядывался, - ещё какие-то книги.

Дойдя до кухни - они почему-то оба решили, что выпивать удобнее будет скорее там, - Джеффис замер на мгновение, уставившись на пробковую доску с фото.

- Какие-то проблемы? - хмуро поинтересовался Розенфильд у него из-за спины.

- Если ты считаешь, что так - правильно, - пространно-философски отозвался Фил, снова оживая и усаживаясь без приглашения на высокий стул возле импровизированной кухонной стойки. - Можно чистым и безо льда.

Альберт только покачал головой и обошёл стойку, достал из шкафов два стакана и, приняв у куратора бутылку, плеснул обоим джина где-то на палец.

- Ал... - попытался было начать Джеффрис, крутя в пальцах свою долю выпивки.

- Заткнись и пей, - таков был ему ответ.

В любое другое время он бы и не позволил, наверное, себе подобной инсубординации, но сейчас они были не на службе, не в стенах Бюро и не где-либо на задании. В кои-то веки были в каком-то особом смысле простыми людьми, гражданскими, в неформальной обстановке именно его, Альберта, дома. Здесь он в особенности мог вести себя так, как хотел. Филлип только фыркнул в ответ.

- Меня всегда восхищала твоя неприкрытая грубость и хамство в смеси с тем, что у тебя внутри, - опрокинув в себя стакан, снова заговаривает рыжий.

- Н-да? - Розенфильд даже не поднял на него глаза, снова наполняя опустевшие стаканы и в этот раз уже не заморачиваясь объёмом. - И что же такого у меня внутри?

Куратор молчит, разглядывая подчинённого ему патологоанатома, по сути своей - второго по счёту агента Голубой Розы в его ведении. Розенфильд - как символично, чёрт возьми, - стал им почти сразу, только лишь переступив порог филадельфийского отделения Бюро, пусть даже сам и не знал этого ещё очень долго. Два зрачка разных размеров смотрят на него внимательно, но не изучающе - они просто разглядывают, наслаждаются, вбирают в себя свет, а через него - все детали, особенности. Альберт щурит один глаз, поднося стакан к губам, но не делая глоток - он вдыхает пряный резкий аромат джина, так разительно отличающийся от большей части прочего более популярного алкоголя.

- С тех пор как ты с Купером, мне не хватает твоего участия, - вдруг медленно проговаривает Фил. Видя, что судмедэксперт явно испытывает затруднения с пониманием подобного признания, он продолжает уже чуть более бодро. - Ты всегда мог объяснить любую чертовщину, как никто другой.

- Объяснить?

Джеффрис кивает в ответ.

- Первоначально именно это было твоей задачей, - Филлип поднимает свой стакан со стойки, звякает им о бок всё ещё удерживаемого в воздухе стакана Розенфильда и делает ощутимый глоток. - Гордон сказал, что ты лучше всех нас стоишь на своих двоих, крепче связан с материальным. Мы слишком заигрались в секреты и метафизику. Настолько, что в какой-то момент перестали понимать, как должен быть устроен обычный, нормальный, воспринимаемый большинством мир. И тут появился ты.

Альберт перестаёт хмурится и на краткий миг не моргая заглядывает прямо в эти удивительные и порой пугающие неравные зрачки. Затем опускает глаза в свой стакан, ловя собственное искажённое отражение в прозрачной чуть вязковатой жидкости.

- У тебя получалось идеально, - продолжает тем временем Джеффрис, болтая своим джином и разливая тем самым по кухне всё больше и больше его аромат. - Особая прелесть процесса заключалась в том, что тебе даже объяснять ничего не надо было - всё было естественно. Ты на столько не верил во всё, выходящее за рамки, Ал, что мне даже не пришлось ломать над постановкой задачи голову. И все были довольны.

- А потом появился Купер? - чуть хрипло и очень неохотно подаёт всё же голос судмедэксперт, смачивая потом как-то враз осипшие связки обжигающим настоем трав.

- Потом Гордон решил, что с твоими навыками и пацифизмом... С той силой, что сокрыта в тебе под всем этим отталкивающим фасадом, - он замолкает, явно ожидая какой-то реакции, но Розенфильд, судя по всему, не только целенаправленно отталкивающ, но и упрям. - Мы могли бы найти тебе гораздо лучшее применение. И вот тут - да, появляется Купер.

На краткое время на кухне снова повисает тишина. Альберт отворачивается и осушает свой стакан, глядя на доску Голубой Розы. Слишком много вопросов. Слишком много совпадений. Слишком много условностей. Слишком. Слишком всего.
А ещё он слишком устал. Слишком хочет спать и быть один, особенно после всего произошедшего. После швов на теле Кэролайн. После бессонных ночей в попытке избавиться от встающего перед глазами, стоит их только прикрыть, её образа. После того страха, которого он натерпелся, ожидая вердикта по состоянию Купера - он вообще не представлял себе, что на такое способен, что так в принципе может быть. После его безжизненного потухшего взгляда. После..

- Филлип...

- Послушай меня, Ал, - не дав ему даже толком начать, Джеффрис обрывает фразу Розенфильда, подаваясь вперёд и схватив его за запястье своими тонкими пальцами. - Всё так, как должно. Гордон знал - видел, - что для тебя есть более важное дело, чем прибирать за миром всё его дерьмо. Знал. И тут же появился Купер. Я могу сказать, что мы вели его давно - со школы или, может быть, он заприметил его раньше. Гордон - что твой Дейл - витает в облаках большую часть времени, - Филлип вдруг усмехается совсем иначе, чем до того. Теряет всю свою официальность и выглядит так, будто они с Альбертом закадычные друзья и подобные сцены совместного возлияния случаются с ними минимум раз в месяц. Его необычные, неизменно приковывающие к себе взгляд лаза теплеют и улыбаются вместе с хозяином. - Чёрт, я иногда думаю, не держи я его так упорно за чёртовы лацканы, в один прекрасный день он бы просто улетел. Как воздушный шарик, знаешь...

Подавшийся вперёд Джеффрис сейчас ближе, чем когда-либо до этого. И его глаза, что он поднимает вдруг на Альберта, внезапно утрачивают тепло, а пляшущая в них до того улыбка растворяется в эмоциях совсем иной глубины и порядка. На секунду Розенфильду кажется, что он видит в этих разноразмерных зрачках самого себя.
Прошлого. Нынешнего.

Будущего.

- Фил.

- Дай мне закончить, - его глаза приковывают к себе, не давая сдвинуться с места, заставляя слова и намерения замереть где-то внутри. - Мы с тобой - обычные. Мы не видим этого всего, оно доступно только им. Гордон, как и Купер, знает больше, видит дальше. Все эти чёртовы сны. Все эти годы, Альберт, если бы ты знал, - куратор опускает глаза лишь на мгновение, а затем ослабляет хватку албертова локтя, переключает внимание на бутылку и разливает им ещё. - Они - наши глаза, наши поводыри. Без них всё лишено смысла, но мы с тобой, Ал, - то, что их удерживает. Вторая половина. Скорлупа. Бронежилет. Химзащита, - он делает широкий жест рукой со стаканом, символизируя охват гораздо большего числа понятий, чем он сейчас способен употребить. - Выбирай любой образ, любую метафору. Главное - суть. Без нас им крышка.







Пепел осыпается ему прямо на лицо, и Розенфильд наконец стряхивает оцепенение.

С курением этим вечером ему явно не везёт, а, может, просто во всём виноват чёртов Купер и это его паршивое признание. Что бы там Джеффрис ни пытался ему наговорить в тот странный вечер, но Дейл - не Гордон. А сам он - не Филлип. Их дружбе - если она вообще была таковой - далеко не так много лет, их отношения не на столько крепкие, между ними.. если так посмотреть, нет ни капли правды, ничего настоящего.

Коул и Джеффрис неразделимы. Когда они в одном помещении, они словно единый организм, понимающий друг друга порой даже без слов. Их общение - какой-то особенный, отдельный вид их личного кода, выработанный за десятилетия знакомства ещё до того таинственного случая, что отобрал у Гордона слух. Дейл же теперь даже не слышит его, когда Альберт вполне конкретно пользуется самыми обычными словами. И уже не говорит ему толком ничего сам.

Не он выбирал этот тип отношений. Если Филлип действительно был хоть капельку прав, видит Бог - или кто там за всем этим дерьмом наблюдает - не он отказывался от всего, что могло бы быть, не он расставлял акценты. Он даже не лез никогда Дейлу в душу, оставляя тому максимум свободы, максимум пространства, лишь иногда пользуясь неожиданно дарованной ему привилегией находиться в тёплых лучах его света.

Судмедэксперт тушит разбросавший оранжевые искры по асфальту окурок подошвой ботинка.
Мёртвая девушка сказала, что он - ключ.
Джеффрису тоже было больно.

Розенфильд этого не видит - он даже в это не верит, - но буквально кожей чувствует, как вокруг него, скрытая до поры до времени меж стволов, приходит в движение Тьма.


Arose, and on the instant clamorous eaves,   
A climbing moon upon an empty sky,   
And all that lamentation of the leaves,   
Could but compose man's image and his cry.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-27 02:09:47)

+1

16

monolink // burning sun (just emma's just take me back mix)

When your eyes are tired
the world is tired also.
+
When your vision has gone
no part of the world can find you.
+
Time to go into the dark
where the night has eyes
to recognize its own.


https://i.imgur.com/KNZfVdR.png


^♢^

Некоторое время после того, как он заканчивает говорить, глядя на Розенфильда крайне внимательно и пытливо,  даже почти не мигая, Дейл в буквальном смысле чувствует, как вокруг них растрескивается во все стороны звенящая тишина.
Это продолжается от силы две секунды – но так отчетливо и явно, что он почти может увидеть эти тонкие ниточки трещин.

Когда Альберт начинает говорить, Купер почти готов с облегчением выдохнуть – потому что это намного лучше разрывающейся на части тишины.
Но в какой-то момент Розенфильд обрывает самого себя на полуслове – и теперь молчание начинает давить на барабанные перепонки и сжиматься где-то в районе солнечного сплетения.
Потому что молчание Альберта это что-то до крайности неестественное, выбивающееся из привычной картины. Потому что Альберт Розенфильд – это слова, попадающие в цель точнее, чем пули.
А сейчас тот просто молчит и смотрит на Дейла, молчит и смотрит мучительно долгие пару мгновений – и Купер не знает, куда деться от этого взгляда, наконец, понимая, как же это все…

В этом молчании дверь хлопает оглушительно громко – однако возобновившаяся сразу после этого тишина оглушает не меньше.
А Купер судорожно выдыхает через нос, откидываясь на спинку своего сидения, и с несколько долгих секунд всматривается перед собой – там, где в темноте едва проглядываются очертания деревьев.

Дейл пытается вспомнить, в какой именно момент он успел запутаться в хитросплетениях собственного расшатанного сознания.
Ему казалось, что за эти полгода он успел переболеть, успел отделаться от того, что одновременно забрал из его жизни и привнес в нее же Уиндом Эрл. Что он смог восстановиться за это время – нет, конечно, не полностью, но в достаточной степени, чтобы функционировать в более или менее привычном режиме – который был до.

Возможно, он надломлен куда больше, чем думал – чем пытался до этого наивно и упрямо убеждать себя в обратном. Надломлен настолько, что это, так или иначе, коснулось и окружающих его людей.

Все эти полгода сознание Дейла было прочно замкнуто на самом себе.
Он пытался понять. Пытался смириться – однако смириться не с тем, что его вера в такую внушительную и весомую структуру, в то, что было его мечтой едва ли не с самого детстве, оказалась попранной. В конце концов, он не первый день находился во всем этом – первоначальный флер ожиданий потерял яркость еще в самые первые месяцы, однако это нисколько не убавило желания бороться за справедливость и правосудие. Купер ясно понимал, что будет трудно, а оглушительных по своей силе падений может быть даже намного больше, чем взлетов – но, тем не менее, это осознание только еще больше подстегивало склонить чашу весов в положительную сторону. Дейл знал, что это именно то самое – именно то дело, ради которого можно даже рискнуть свой собственной жизнью.

Скорее, Дейл пытался смириться с тем, что порой закоулки человеческой души могут быть намного темнее и опаснее, чем самый дремучий лес. Что те, кого ты видишь и с кем работаешь почти каждый день, могут в какой-то момент… просто слететь с катушек.
Именно так все и говорили – быть может, не всегда в такой же формулировке, но смысл всегда был примерно тот же. И Купер каждый раз задумывался о том, что едва ли такой процесс мог быть одномоментным – это все имело свои первопричины и предпосылки, накапливалось и увеличивалось, как будто бы снежный ком.
Снежный ком, который в конечном итоге обрушился на них всех.

Иногда Дейл задумывался об этом слишком сильно – настолько, что начинал невольно ставить себя на место Уиндома, снова и снова и снова прокручивая все это в своей голове.
А затем резко останавливал самого себя – потому что для того, чтобы в полной мере изучить и понять бездну, нужно стать бездной.
Становиться бездной и повторять судьбу Эрла не входит в планы Дейла. Однако одновременно с этим он понимает, что своими действиями порой лишь сильнее загоняет себя в эту черноту, окончательно теряясь в ней и утрачивая всякую адекватную связь с реальностью.

Например, как сегодня.

Он дает себе – и Альберту – пару минут

Пару минут на то, чтобы в голове перестал звучать эхом стук захлопнувшейся двери. Чтобы глаза успели привыкнуть к стремительно сгущающейся темноте.
Когда Дейл выходит из машины, то успевает еще раз оглохнуть от этой невыносимой тишины вокруг. Ему кажется, что клубы пара, вырывающиеся из его рта с каждым очередным выдохом, образуются с едва уловимым трескающимся звуком – каким до этого распространялась в машине тишина. Как будто трескающаяся корка льда.
Кажется, что если прислушаться, то можно услышать звук, с которым тлеет сигарета Альберта. И когда Дейл делает очередной шаг, звук сломанной ветки под его ботинком едва ли не заставляет вздрогнуть.
Все вокруг как будто бы замирает – хотя Купер не очень уверен в том, приходило ли оно в движение в принципе.

Альберт, – окликает он Розенфильда, подходя ближе. Тот оборачивается не сразу – и, возможно, он уже в той кондиции, когда уже вовсе больше никогда не хочется оборачиваться, а есть только одно желание – исчезнуть отсюда как можно быстрее. Так или иначе, вполне закономерное желание в его случае. – Я понимаю, что сейчас ты вряд ли настроен на дальнейшее продолжение разговора, но позволь мне все же сказать… На самом деле, даже если бы в моем сне Сьюзан не назвала твоего имени, я бы все равно попросил тебя о помощи в исследовании этого дома. Потому что, как показала практика, в некоторых моментах ты, обладая куда более обостренной рациональностью, умеешь видеть дальше и лучше – я не раз тебе говорил об этом…
Дейл вдруг делает паузу, глядя на Альберта, а затем замечает, как тот тянется рукой в карман своего плаща, выуживая пачку сигарет. Купер едва успевает задуматься о том, что он делает дальше – он просто приближается к Розенфильду еще на пару шагов и мягко, но настойчиво обхватывает ладонью его запястье, привлекая к себе все внимание и не давая закурить снова.

– Альберт, с моей стороны проверять твое алиби было в крайней степени неразумно – я бы даже сказал, непозволительно, – продолжает Дейл, смотря прямо на Розенфильда и не отрывая взгляда. – Хоть тогда это и казалось логичным и обоснованным, но в тот момент в моей голове было слишком много мыслей о Уиндоме Эрле и о том, что сделал он… Я должен был лишний раз удостовериться в том, что та же история не повторится снова, – добавляет Купер чуть тише, на секунду опуская взгляд, а затем снова обращая свое внимание на Альберта: – Однако это едва ли меня оправдывает. И я хочу попросить у тебя прощения за то, что посмел усомниться в тебе… Мне все еще нужна твоя помощь – потому что я уверен в том, что Сьюзан Шенфилд не зря назвала именно твое имя.


Sometimes it takes darkness and the sweet
confinement of your aloneness
to learn
+
anything or anyone
that does not bring you alive
+
is too small for you.

+1

17

Some may have blamed you that you took away
The verses that could move them on the day
When, the ears being deafened, the sight of the eyes blind
With lightning, you went from me, and I could find
Nothing to make a song about but kings,
Helmets, and swords, and half-forgotten things


Оборачиваться не хочется совершенно, но он понимает, что рано или поздно что-то должно произойти. Что-то должно быть сделано, что-то сказано. Должна быть какая-то более конкретная и понимаемая реакция с его стороны - не всю же ночь стоять вот так посреди дороги в этом хреновом лесу. Нужно что-то решать - слать Купера к чёрту и идти или ехать назад в Филадельфию, а потом как-то со всем этим дерьмом жить, или идти этой дорогой унижения до конца и осмотреть долбанный дом, что бы его ни ждало там. А уже потом, по результатам или без оных, как-то жить уже с этим.

Возможно, он стоит на дороге, невидяще вглядываясь в даль, чуть дольше, чем следовало бы, но вот Дейл выползает из Линкольна вслед за ним и окликает его. Что-то решать нужно, но впервые в жизни ничерта решать и никого видеть ему не хочется.
Чёртов Дейл Купер.
Как он мог.

Розенфильд всё же оборачивается. И даже пару минут слушает то, что ему говорят. Часть его разума даже слышит вложенный в слова смысл, но менее паршиво от этого почему-то не становится, а становится очень даже наоборот - гаже. Рука сама тянется к пачке - он уже даже не помнит, который это раз только за последний прошедший час, но это и не важно. Потому что Купер наглеет ещё больше, делая очередной шаг и обхватывая его руку. Альберту с огромным усилием даётся не отдёрнуть её при этом, как от огня.

Возмущение зарождается в нём так резко, что перехватывает дыхание и слова застревают на полпути к языку. В итоге он лишь выдыхает с силой через нос, почти зло, и хмурится, глядя на всё ещё держащего его за руку коллегу. И всё же всё то, что он говорит ему дальше, увязает и почти тонет в этом возмущении, от которого у Альберта ощутимо покалывает кожу. Купер не первый, кто решил использовать его, не он последний. Всё это не ново, всё это обычно и естественно. Пусть его используют, как инструмент, пусть он нужен им только чтобы делать анализы и давать заключения, копаться в трупах, потому что больше никто не хочет заниматься этой грязной работой и потому что - давайте смотреть на вещи здраво - никто больше не делает это так хорошо. Это понимаемо. Но кой чёрт тогда изображать из себя что-то большее и пускать ему пыль в глаза?

Другими словами, Розенфильду натурально больно. И больно не потому, что его использовали, а потому, что всю эту банальщину непонятно зачем обернули в яркую шелестящую обёртку из чего-то другого, а потом соврали ему прямо в глаза.

- Продолжение разговора? - заговаривает он, чуть сощурившись и повернувшись к брюнету всем туловищем. - О чём ты, Купер, все разговоры между нами - если они когда-то были - закончились больше полугода назад. Они закончились, - не замечая сам, судмедэксперт сжимает в кулак, но не от злости, а в попытке скрыть внутреннее напряжение, руку, которую всё ещё держит Дейл, - когда ты молча выпроводил меня из своей палаты. Всё, что потом случилось после - это фарс.

Он замолкает на мгновение, позволяя себе отдышаться, набраться смелости для дальнейшего, а только что сказанному осесть между ними и на них, словно роса по утру на дорогу, стволы и листья. Возможно, стоило высказать это всё раньше, а не копить в себе, взращивая обиду и позволяя ей загустеть и настояться. Но он никогда до этого момента - до момента несколькими десятками минут ранее, - не предполагал, что ему когда-нибудь придётся. Что Купер его вынудит, наступая на больное и с корнем вырывая всё то, что сам же в него насильно и посадил в 78м.

- Все эти вечера, что ты торчал в лаборатории, ты думаешь, я не знаю, что это такое? - сейчас за него говорит то, чему обычно он не даёт слова. Вопреки широко - с географией во всю их страну - распространённому мнению, сердце у Розенфильда есть, и оно даже не каменное и даже живое. Обычно оно надёжно сокрыто ото всех плотно прилегающей маской, чем-то вроде сценического образа, и вот только ему, только Дейлу удалось найти в ней мельчайшие трещины, пробраться сквозь них и нанести свой удар изнутри. - Ты сублимировал мной, пытаясь восполнить себе эти ваши чёртовы шахматные партии, всё то, что отобрал у тебя Уиндом. А теперь ты стоишь тут и имеешь наглость меня с ним сравнивать?

Купер всё ещё сжимает его запястье, наверное, чисто инстинктивно или просто боится пошевелиться лишний раз. И Розенфильд иррационально ощущает какое-то жжение в том месте, где соприкасается их кожа. Психосоматика. Истерическое. Ничего подобного на самом деле нет - это всё хвалёные человеческие эмоции и межличностная дрянь, именуемая отношениями. Она даёт такой эффект.

- Знаешь, что, Купер? - он переминается с ноги на ногу, чуть меняя позу. - Тебе нужна моя помощь - не проблема. Я бы пошёл с тобой, стоило только попросить. Тебе нужны мои знания и рациональность - ладно. Нужна моя лаборатория - окей. Используй всё это, лги, если считаешь, что это уместно и оправдано во имя того, что правильно. Только - и это единственное, что я у тебя попрошу - прекрати притворяться моим другом.

Замолчав, кажется, окончательно, Розенфильд ещё секунду-другую напряжённо смотрит Дейлу в глаза, чувствуя, как у него внутри буквально всё переворачивается несколько раз. А потом расцепляет его сжатые у себя на запястье пальцы и разве что не отпихивает руку.

- И никогда больше.

Не делай так. Или не вставай между мной и сигаретами.
Не заговаривай со мной. Или не приходи ко мне с предложением помощи.
Не трогай меня. Или не пытайся извиняться.

Он сам не знает, что имеет в виду.
Может, и всё вместе.

Кому они вообще нужны - эти чёртовы извинения? Будто они что-то значат для него самого. Они даже звучат фальшиво в устах Купера, будто он знает, что так принято, так, наверное, надо говорить в определённый момент, но ни на секунду сам не верит в искренность сказанного. Оно звучит как-то буднично, плоско и официально. Как что-то формальное, что следует сказать после подобного провала. Дейл на самом деле много что говорит таким тоном - Альберт часто его слышал, но никогда прежде по отношению к себе. Или просто не замечал этого?

В этом вся проблема с ним - Дейл Купер особенный. Так сказал Гордон, так же говорил и Фил, и Альберт сам то ли посчитал так же после их более плотного знакомства, то ли поверил в конце концов им на слово. Его ошибка заключалась лишь в том, что рядом с ним, в его свете и кажущемся индивидуальным отношении он и сам почувствовал себя таковым. Особенным. Все эти его фразы, все эти просьбы, все увещевания о его подходе, умении что-то делать, о том, что только его помощь действительно может что-то изменить к лучшему, остановить, обезвредить, улучшить. И Розенфильд, как какой-нибудь студент-идиот развесил уши, когда как на самом деле он был всего лишь собой.

Собственная глупость скребётся у него теперь внутри, словно одичавшая кошка, не давая сосредоточиться и настойчиво требуя снова закурить или спрятаться куда-нибудь. Убраться подальше и не видеть Купера снова.

Садясь обратно в Линкольн, судмедэксперт будто бы во второй раз улавливает очертания той фигуры в лохмотьях - прямо по курсу рассеянного света всё ещё горящих фар. Но он слишком расстроен, словно неправильно использованный до того музыкальный инструмент, а потому не обращает даже на неё внимания.

Внутри он пристёгивается и закрывает наконец своё окно, делая медленный вдох и такой же медленный выдох. Он знает и понимает разумом то, что говорил себе уже не единожды. То, на что наплевал минутами ранее, когда за него говорило не его сознания, но попранные чувства. Дейл не виноват. Ни в его неразделённых чувствах, ни в содеянном. Он не делал всё это с ним умышленно. Будто ребёнок, играющийся с серьёзными, взрослыми вещами, он играл порой чужими жизнями без какой-либо задней мысли. Наверное, именно так это работает. Так, наверное, это ощущается. Когда ты чей-то пример и идол, у тебя самого может не быть ровным счётом ничего святого.

Только от этого совершенно не становится легче.
Возможно, от этого даже больней.


That were like memories of you—but now
We'll out, for the world lives as long ago;
And while we're in our laughing, weeping fit,
Hurl helmets, crowns, and swords into the pit.
But, dear, cling close to me; since you were gone,
My barren thoughts have chilled me to the bone.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-11-03 02:44:06)

+2

18

You do not have to be good.
You do not have to walk on your knees
For a hundred miles through the desert, repenting.
You only have to let the soft animal of your body
love what it loves.


^♢^

Купер едва ли не всем телом чувствует, как напрягается рука Альберта, когда он обхватывает ладонью его запястье.
Рука Розенфильда – как стальной прут, который может в любую секунду проткнуть насквозь. Он – как натянутая струна, которая не лопнула лишь благодаря каким-то внеземным силам.
У Дейла почти моментально возникает рефлекторное желание отдернуть собственную ладонь и прервать этот нежелательный тактильный контакт – но что-то на таком же инстинктивном уровне подсказывает ему, что убирать ладонь не стоит

Потому что рука Альберта – это не стальной прут. Рука Альберта из плоти и кожи – и Дейл даже может ощутить тепло, которое кажется почти обжигающим на хрустящем февральском морозе.

Ему кажется, что если не убирать ладонь с запястья Розенфильда, то это может как-нибудь помочь. Это сможет что-нибудь исправить.
От несостоятельности собственных путаных мыслей хочется досадливо зажмуриться – но Дейл смотрит прямо на Альберта, не отводя взгляда и почти не мигая. Почти не шевелясь – словно боясь вспугнуть, будто бы не в состоянии пошевелиться.

Розенфильд говорит, и каждое его слово будто бы еще сильнее пригвождает Купера на месте.
Отец говорил Дейлу, что они – слова – это инструменты. Розенфильд всегда обращается с ними безупречно и по высшему разряду.
Купер же воспользовался своими настолько скверно, что отец сейчас точно бы не гордился им. Слова не созданы для того, чтобы настолько бессовестно врать. Слова Дейла так тем более – а сегодня он попрал не только свои принципы, но и чужое доверие.

Хотя, на самом деле, это началось задолго до сегодняшнего дня.

Альберт вдруг упоминает про тот последний день, когда он посетил его в больнице – и больше так никогда и не появился. Альберт говорит, что именно тогда все и закончилось – когда Купер его молча выпроводил.
И Дейл почти произносит –

Я бы никогда не выпроводил тебя – только если бы ты не захотел этого сам

– но в ту же секунду осекается, прикусывая изнутри щеку.

Потому что ключевое слово здесь – молча.
Тогда Дейл не то, чтобы использовал свои инструменты по ошибке – он не воспользовался ими вовсе.
Предпочитал загонять себя как можно глубже в свою же собственную боль и чувство вины – чтобы только лишний раз не контактировать с окружающим миром, не контактировать с людьми, которые зачем-то хотели вытянуть его на поверхность всякими способами.
Тогда Купер представлял все именно так, эгоистично сосредотачиваясь на своем собственном покореженном мироощущении.
Вещь в себе.

Б е з у ч а с т н о с т ь. Это совершенно точно не то, что заслужили окружающие его люди, которые тоже в той или иной степени пострадали от всей этой истории. Молчание, безучастность – все одно.
У Дейла не сразу получилось отделаться от этого – зараза оказалась слишком сильной, слишком болезненно она скреблась изнутри, парадоксальным образом вызывая тем самым какое-то нездоровое удовлетворение.
Он окунулся в эту бездну с головой, задержав зрительный контакт с ней слишком надолго. А когда захотел все-таки выплыть на поверхность, то не мог сориентироваться и понять, куда плыть – вниз или наверх. Потому что все перемешалось настолько сильно, что поначалу чувствовалась лишь полнейшая и беспросветная дезориентация.
И кажется, что только сейчас Дейл, наконец, разобрался, в какую сторону плыть – да и то не точно. Да и, к тому же, слишком поздно.

Альберт говорит про сублимацию – и Купер даже не может никак и нечем на это возразить.
Потому что запоздало осознает – наверное, именно это было именно оно. Она. Сублимация. Только едва ли сам Дейл осознавал это тогда или хоть как-то регистрировал – хотя, возможно ли подобное вообще адекватно оценивать, когда твое собственное подсознание само начинает искать выходы и пути решений?

Купер молчит, не зная, что сказать; не зная, насколько будет уместно это.
Купер молчит, потому что сейчас говорит Альберт.
Купер молчит, даже когда тот просит перестать притворяться его другом. Дейл лишь хмурится сильнее и едва заметно качает головой. Потому что он никогда не притворялся и никогда не ставил перед собой такой цели. Но, как оказалось, даже без этого получилось все в итоге прескверно.

И никогда больше –

Слова замирают в воздухе, завихряются между ними облачками пара – да так и растворяются в воздухе. Дейл не стремится уточнить, что именно никогда больше – потому что продолжение вполне можно смоделировать самостоятельно.
Еще какое-то время он так и стоит – уже после того, как Розенфильд ушел обратно по направлению к машине.

Точка, поставленная Альбертом, весомая и вполне определенная – она ощущается значительным грузом на плечах, который до этого удавалось игнорировать.
Точка, поставленная Альбертом, кажется окончательной и бесповоротной – однако Дейл, повернув голову в спину удаляющемуся Розенфильду, вдруг думает о том, что он может превратить эту точку в запятую.
Что он должен превратить ее в запятую.
Потому что инструменты как раз и созданы для того, чтобы исправлять и чинить.

В замкнутом пространстве автомобильного салона тишина скребется в закрытые стекла, и Купер не может понять точно, откуда именно идет этот звук – изнутри или снаружи. Он кидает короткий взгляд в сторону Розенфильда – как будто, чтобы лишний раз удостовериться в том, что он на самом деле здесь, на самом деле остался – после этого всего.
А когда Дейл включает фары и заводит мотор, на краткое мимолетное мгновение он чувствует это –

словно бы воздух начинает трескаться, как тонкая корка льда на луже, если наступить на нее ботинком.
Купер ощущает этот треск едва ли не кожей – а затем почти подскакивает, когда магнитола вдруг загорается и вокруг них начинает литься музыка, сначала едва слышно, а потом все громче и громче – как будто бы кто-то постепенно прибавляет громкость.

Это какой-то прилипчивый софт-джаз, «музыка для лифтов». Однако сейчас она почему-то едва ли не вызывает волну леденящих мурашек по телу – Дейл не может толком объяснить, почему вдруг ощущает такую внезапную панику.
Он вновь обращает тревожный взгляд на Розенфильда, а затем как-то резко и дергано выключает радио.
Это можно было бы списать на внезапный сбой – они ведь в итоге избежали столкновения. Но, быть может, это действительно просто сбой?..

Еще некоторое время после музыка все еще отдается у него в ушах навязчивым эхом.

На то, чтобы, наконец, добраться до злосчастного дома, уходит минут десять – сейчас, в почти полной темноте, тот почти сливается с окружающим со всех сторон лесом.
Голые скрюченные ветки деревьев царапают и оставляют уродливые шрамы на затянутом облаками небе. На какое-то время их снова обхватывает со всех сторон плотная тишина – Дейл глушит мотор и выпутывается из ремня безопасности, чтобы потянуться и достать с заднего сидения два фонарика.
– Думаю, нам это понадобится, – произносит Купер, протягивая один Альберту, и выходит из машины.

Снаружи тишина ощущается как будто бы еще более плотной – хотя должно быть наоборот. На деле же кажется, что их со всех сторон окружает плотный вакуум, который подавляет и сводит на нет все посторонние внешние звуки.
Гравий под ногами шуршит оглушительно громко – если закрыть глаза, то можно представить, будто идешь по снегу.

– Тело Сьюзан Шенфилд обнаружили на заднем дворе, – продолжает Дейл, пока они идут в сторону дома – он слышит, как чуть позади отдаются таким же шорохом шаги Розенфильда. – Думаю, стоит начать осмотр оттуда, а потом… Потом познакомимся поближе с самим домом.


Tell me about despair, yours, and I will tell you mine.
Meanwhile the world goes on.
Meanwhile the sun and the clear pebbles of the rain
are moving across the landscapes,
over the prairies and the deep trees,
the mountains and the rivers.

+2

19

When you are old and grey and full of sleep,
And nodding by the fire, take down this book,
And slowly read, and dream of the soft look
Your eyes had once, and of their shadows deep;


Moby • • • Porcelain

Альберт покорно дожидается, пока агент соизволит вернуться в машину или сделать хотя бы что-нибудь.
Он не смотрит в его сторону и всё же смутно ощущает одну гадкую вещь - сколько бы мы сами себя ни убеждали в том, что не питаем надежд, что давным-давно забыли, что это такое в принципе, каждый из нас в самой глубине души всё же продолжает надеяться. Маленький огонёк этого, как нас учат, светлого и столь важного чувства, практически незаметно теплится внутри у каждого, каким бы закостенелым саркастичным циником он ни был. И вот теперь эта самая едва живая, но всё же фактически существующая надежда гаснет окончательно, потому что проходит минута, а за ней вторая и третья, но Дейл так ничего и не говорит. Ни единого слова, ни одного возражения, ни малейшей попытки переубедить.
Купер даже не пытается ему возразить на всё, сказанное мгновениями ранее. Неужели Альберт настолько попал в точку?

Дейл заводит машину, и в едкую тишину салона врывается музыка и мерзкий, жужжащий на самой периферии восприятия электрический треск. Но Розенфильд не обращает на него внимания его, потому что сейчас чувствует себя так, словно он утонул. Невидимые толщи воды накрывают его с головой, до боли сдавливают грудную клетку, приглушают окружающие звуки и притупляют ощущения. Для полной картины ему не хватает, пожалуй, только закашляться в бессмысленных попытках хватать воздух ртом, но он продолжает сидеть, не двигаясь даже тогда, когда брюнет глядит в его сторону с явной паникой во взгляде.
Двумя часами ранее Альберт бы сразу среагировал - забеспокоился, поинтересовался, коснулся бы плеча Дейла и обязательно постарался бы сгладить произошедшее, заверив его своим обычным тоном, что это всё ерунда, это просто статика.

А сейчас, теперь он просто завороженно смотрит на мигающее радио, разве что не рассыпающее вокруг себя искры под вкрадчивый аккомпанемент композиции с ироничным названием If Only We'd Met - к своему глубочайшему сожалению Розенфильд разбирается в джазе.

If Only We'd Met... И действительно - он словно не знает совсем человека, что сидит с ним рядом на водительском кресле, несмотря на все те вечера, что они провели вместе. Несмотря на то, как настойчиво и профессионально Купер пробирался к нему в душу, по ходу дела как будто бы открывая свою. Несмотря на все передряги, через которые они уже успели пройти, все переживания, все трагедии, все раскрытые и не слишком дела. Подъёмы и провалы.
Нет, Альберт, это всего лишь каких-то два года, а ты рассуждаешь так, будто вы с ним знакомы лет десять. С другой стороны мало кто может поспорить с тем, что на самом деле рядом с Купером и Голубой Розой год идёт как минимум за два.

If Only We'd Met... Может, при каких-то других обстоятельствах. Других именах, других жизнях? Может, однажды. Когда-нибудь. В другой раз. Может, если бы в том клубе тогда в 76м был не Дезмонд.
Но нет. Купер в то время был ещё более юн.

If Only We'd Met.
Это было сразу понятно - они слишком разные. Словно бы существующие на противоположных полюсах. Если бы только Дейл видел его хотя бы в половину так же, как видит его Альберт. Тогда - может быть. Но он просто судмедэксперт, ему просто свезло подвернуться под тяжёлую руку Гордона, который не привык упускать своего. Купер же разве что не спаситель - надежда Коула, надежда Бюро, надежда их всех, но совсем в другом смысле.

If Only..
Когда-то ещё в во время учёбы в Йель он спросил у сокурсника, как понять, что ты влюбился? Тот переглянулся со своей девушкой, а потом с сочувствием посмотрел на обложенного медицинскими журналами и энциклопедиями Розенфильда. "Ты начинаешь понимать песни". И, видимо, придавать дополнительные значения даже их названиям, если само произведение совершенно не содержит слов.
Патологоанатом тихонько фыркает в сторону - он и не предполагал, что упущенное из-под контроля чувство к Куперу окрепнет и проявится на столько.

Розенфильд никогда не верил в хэппи энды. Никогда не видел и не просил для себя ничего, кроме по минимуму заполненного аутопсийного стола - чтобы убивали людей меньше. Чтобы реже требовались его услуги. Чтобы те, кто берётся выполнять работу такого толка, делали это на совесть. Чтобы глупости человеческой в мире поубавилось, и тогда сразу бы вся чертовщина резко пошла на спад.

Он не мечтал, чтобы Дейл любил его - это глупо и бессмысленно. Но их странная дружба была для Альберта важна. В ней было что-то абсолютное, что-то существенное. И при этом такое, что не потрогать руками и даже достойно не облечь в слова. Улыбка Дейла и его вера в человечество, которой с лихвой хватало на двоих. Его мягкий убаюкивающий голос, от которого на душе было тепло и спокойно. Его странность, которая пугала и вместе с тем завораживала. Его кажущаяся уязвимость, скрывающая под собой, словно под маской, невиданную силу, более, чем способную вас удивить.

Он не мечтал ни о чём, но оказался достаточно глуп и сентиментален, чтобы привыкнуть к тому, что было ему обманчиво даровано. Чтобы позволить Дейлу убедить себя в том, что он может позволить себе подобное, что он может не быть и не работать один.

Только теперь оказывается, что всё это было иллюзией, мороком, стилем работы. Купер манипулировал им точно так же, как он вертел обвиняемыми в комнате допроса. Сегодня на вранье он попался или признался сам - это не столь важно. Сколько раз это уже происходило до этого? Где и как ещё Альберт облажался?

Психосоматика не оставляет его в покое, ноя уже почти незаметным следом от ритуального кинжала на груди, и он касается его едва-едва совершенно бездумно. Всего-то пару часов назад всё было так просто: он бы пошёл за Дейлом куда угодно, он бы отдал за него жизнь. Впрочем, изменилось не то чтобы многое. Спроси его сейчас, Алберт поступит так же. Просто тогда он бы знал, что сделал это ради чего-то большого, ради важного, для друга. Сейчас же он ощущает себя абсолютным глупцом.

Чтож, Купер.. ты показал мне одну важную вещь – я тоже могу ошибаться. И за это, пожалуй, я тебе благодарен. Это очень важный урок.

Дальше Дейл уже только молчит и неотрывно следит за дорогой. Видимо, все точки над i между ними расставлены, все позиции определены. Может, не будет больше всей этой нелепости, тибетской чуши и пространных рассуждений о жизни и том, как удивителен бывает окружающий их мир. Может, теперь будет больше конкретики, чисто о и по работе, как он привык вести дела со всем остальным Бюро. Может, так даже лучше. Может, так и правильнее – не зря же внутренние положения никогда не жалуют слишком близких межличностных отношений в пределах одного подразделения. Кто-то ведь разумный это понимал, когда составлял их.

Тишина ширится и укрепляется, укладывая между ними дистанцию, которую следовало всегда соблюдать. Которую Альберт нарушил, потому что и сам, несмотря на всю свою кажущуюся нелюдимость и гениальность, пока ещё был достаточно молод, чтобы совершать подобные ошибки. Но жизненный опыт для того и существует, чтобы быть набранным. Многие вещи существуют как раз для того, чтобы совершить их лично, перенести самостоятельно, пропустив через себя и позволив последствиям буквально выболеть. Вроде бы, даже Эсхил ещё в глубокой древности сказал, что мудрость приходит через страдания. И вот сейчас, приближаясь к концу двадцать первого столетия, сидя в двигающемся по пустынной лесной дороге автомобиле и слепо глядя в окно, Альберт думает, что, судя по всему, так и есть. Самые важные в жизни уроки надо выучить. И выучить именно так, чтобы при этом обязательно было больно.




Темнота клубится за стёклами, игнорируя поразившую и практически заморозившую воздух прохладу. Мир не рушится вокруг Альберта, да и лес остаётся абсолютно безучастным к их – или его – маленькой личной драме, разыгравшейся прямо на его слепых от туманной катаракты глазах. Там, на давно покинутом участке дороги, где Купер увидел нечто, что чуть не заставило его их угробить, где было сказано – или не сказано – столько слов, Розенфильду почти показалось, что туман отступил. Расчистил от себя пространство, стыдливо отступая в чащу меж деревьев и рассеиваясь затем насовсем. Но чем дальше они двигаются от города и, судя по всему, чем ближе становятся к этому проклятому – и вовсе не потому, что что-то с ним было "не так" - дому, тем более явным становится его господство, тем он гуще.

Когда они едут, Альберту кажется, что наступающие деревья царапаются острыми ветками в стёкла. Когда Линкольн снова замирает, и два агента идут к месту преступления, создаётся ощущение, что они цепляются за его рукава и полы. Но на самом деле и тот, и другой раз деревья от них на расстоянии. Альберту не нравится это место, не нравится этот лес, не нравится диспозиция, в которую его загнал Купер, резко перешедший на короткие фразы на столько по делу, что Розенфильд практически впервые в жизни ощутил что-то похожее на желание дать ему в глаз.

Принимая фонарик, он лишь кивает. Затем послушно следует по гравийной дорожке, захватив свой скорее всего уже никому не нужный чемоданчик, и вступая за Купером шаг в шаг.

- Если вы уже облазили его два дня назад с командой... - к моменту, когда диалога уже становится никак не избежать, он почти привёл себя в относительный порядок. Голос звучит ровно и отражает привычные оттенки его рабочего раздражения. Самый стандартный из всех его вариаций набор. - Я так понимаю, что не самой плохой командой, раз ко мне ты решил обратиться только через два дня. И то по наводке. Так какого дьявола?

Он останавливается метрах в пяти от обозначенного места расположения тела, светя на него фонариком с вытянутой руки. Туман здесь не такой густой, но его лохмотья всё равно вьются в луче света, делая тот практически осязаемым, даже на вид как будто бы твёрдым. Лес вокруг них тих и обманчиво спокоен, он обступает их своими солдатами-деревьями со всех сторон, отбирая перспективу и ощущение пространства, но Альберт всё равно чувствует себя уязвимым. Он будто бы на ладони, выложен, словно готовое к аутопсии тело, на разделочный стол.

Где-то слева ухает сова. Может, несколько. Так резко и неожиданно, что Розенфильд против воли заметно дёргается и перенаправляет свет фонаря туда. Но даже в относительно жидкой пелене тумана толком ничего не разглядеть. Да и зачем ему хреновы совы.

Ещё четыре секунды судмедэксперт вглядывается в чащу скорее на автомате, затем возвращает круг своего более чем густого и материального света к Дейлу.

- Что мне надо искать?


How many loved your moments of glad grace,
And loved your beauty with love false or true,
But one man loved the pilgrim soul in you,
And loved the sorrows of your changing face.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-11-09 03:05:24)

+2

20

I can’t even be alone
when I’m alone, the way the field hums
all our old songs, the moon
pulling everything closer. You’re the ghost
in my throat, the lump I swallow
and swallow, the name that comes out
of my mouth no matter who
I meant to call. I meant to call more
people back.


^♢^

В какой-то момент Дейлу кажется, что фонарик в его руке по всем законам классических фильмов ужасов вот-вот начнет суховато потрескивать – а потом и вовсе погаснет, вновь окутывая пространство перед ним в вязкую темноту.
Но Купер знает – они не в фильме ужасов, хоть этот дом и выглядит как те, которые обычно населяют не очень дружелюбные призраки. А еще он знает, что рядом шагает Альберт – и даже если фонарик погаснет, они с Розенфильдом не останутся в полной темноте.
Они не в фильме ужасов – однако Дейл с каждым шагом все явственнее чувствует ворочающееся в солнечном сплетении ощущение мутной тревоги. Тревоги пока что едва объяснимой, но чуть ли не осязаемой на физическом уровне.

Но куда ощутимее между ним и Альбертом чувствуется недосказанность. Недосказанность куда большая, чем была до дейлова признания.
Эта недосказанность завихряется между ними дымкой липкого тумана – Куперу кажется, что если он сместит фонарик в ту сторону, то сможет разглядеть ее очертания.
Недосказанность скребется и царапается в горле – так, как будто Дейл глотнул песка. Можно даже почувствовать, как тот хрустит на зубах.
Недосказанности между ними ровно столько, что та практически образовывает собой отдельного человека – и Купер почти может заметить где-то не периферии своего зрения этот смутный силуэт.
Или же это просто обман зрения, спровоцированный клубящимся туманом и темнотой.

Темнота звучит шорохом гравия под ногами. Звучит шумом собственного дыхания и чуть участившимся пульсом, отдающимся в ушах.
Темнота – в прохладе фонарика, который Дейл сжимает в ладони. Она – в едва слышном мягком стуке чемоданчика о бедро Розенфильда при каждом его шаге.
Темнота – это не просто явление. Сейчас темнота – это что-то до невероятия осязаемое, но вместе с тем катастрофически неуловимое, постоянно ускользающее. Дейл готов поклясться – если бы не отсвет фонарика, то она бы цеплялась за полы его пальто, не давая идти вперед.

Воздух вокруг едва ли не трескается. Кажется, что вся территория вокруг дома – одна сплошная аномальная зона. Возможно, так оно и есть. Только сейчас все ощущается куда более отчетливо, чем пару дней назад – быть может, ощущения обостряет темнота, что сейчас почти наступает на пятки.
А, быть может, всему виной незримое, но ощутимое чуть ли не на физическом уровне присутствие Сьюзан Шенфилд – босые ноги ступают по острому гравию, а летнее платье не на погоде развевается на холодном февральском ветру.

Подойдя к тому месту, где пару дней назад обнаружили тело убитой, Дейл опускается на одно колено – и ему кажется, что он почти может заметить краешком своего бокового зрения, как по правую сторону от него опускается на корточки и Сьюзан. Опускается, обхватывая руками свои острые коленки под пестрым платьем – и смотрит в том же направлении, что и Купер, чуть склонив голову вбок и периодически с любопытством косясь на агента.

Ты все-таки вернулся, – шелестит Сьюзан с очередным порывом ветра. – И даже привел его.

Когда девушка переводит взгляд на стоящего неподалеку Альберта, Дейлу кажется, что ее пустые глаза загораются каким-то странноватым блеском.
Он не уверен, что это ему не показалось. Или же?..

Тут вы все равно ничего не найдете, – шепчет Сьюзан над самым ухом – и Дейл почти может почувствовать, как ее рыжие волосы щекочут ему щеку. – Все ответы там.
Девушка кивает в сторону дома – и Дейл, повернув голову в ту же сторону, медленно поднимается на ноги, не отрывая взгляда от мрачного и чуть перекособоченного силуэта.

– Да, Альберт, как ты верно отметил – дом уже успели тщательным образом обследовать. Однако... – Дейл оборачивается к Розенфильду, глядя на него неотрывно и сосредоточенно. – Тогда я не знал, что нужно искать что-то, помимо очевидного и лежащего на поверхности, хоть и явственно чувствовал, что с этим домом творится что-то не то. Но после этого сна…

На мгновение Дейлу вдруг задумывается о том, что, возможно, Сьюзан блефует.
Что все это – одна большая ловушка, в которую он каким-то образом умудрился вляпаться – да еще и утянуть с собой Альберта.
Он вдруг думает о том, что его сны никогда не называли конкретных имен. Всегда только лишь смутные образы, намеки и недомолвки – своеобразный код, который нужно было взломать, чтобы получить более или менее осмысленный ответ.
И пусть сейчас Сьюзан назвала ему только имя – но этого уже куда больше, чем могло быть при обычных обстоятельствах. Пусть и обычных в самом условном понимании.

Ко всем остальным ощущениям примешивается и изрядная толика тревоги – та ворочается где-то в солнечном сплетении. Дейл делает глубокий вдох и задерживает на несколько секунд дыхание, чтобы хоть как-то ее подавить.

– Альберт, я не знаю, что конкретно нам нужно искать, – после небольшой паузы продолжает Купер, не отрывая взгляда от Розенфильда. – И, по правде говоря, я и сам нахожусь в некоем замешательстве и сомнениях – не решила ли Сьюзан играть с нами в какую-то игру… Но, в любом случае, думаю, нам стоит еще раз осмотреть дом. Порой в темноте можно разглядеть куда больше, чем при дневном свете…

Последнюю фразу Дейл произносит вполголоса, вновь обратив свой взгляд в сторону дома. На мгновение он вдруг как будто бы замечает в окне второго этажа неяркий, но отчетливый в этой темноте отсвет. Хотя, с таким же успехом это может быть просто обман зрения или блики от его собственного фонарика.


Look at the sky, it’s everywhere
tonight, relentless and empty
of signs. Look at the field, the way
there’s no one else in it, the way
even now, having left you,
I’m still what’s left.

+2

21

Do not because this day I have grown saturnine
Imagine that lost love, inseparable from my thought
Because I have no other youth, can make me pine;


Во всей этой сцене как-то уж слишком дохрена драматизма. Заброшенный старый дом в глуши леса, залитая густым туманом ночь, место преступления, остаточные признаки того, что когда-то вот здесь, в паре метров от него лежало чьё-то некогда живое тело, и Купер, многозначительно и молчаливо преклонивший колено и разглядывающий смятую пожухлую траву перед собой с таким выражением, будто он как минимум доказывает теорему Ферма.

Терпение у Альберта никогда не было резиновым, события же последних полутора часов истончили его ещё сильнее и сейчас он буквально ощущает, как что-то внутри закипает и вот-вот готово вырваться наружу. И всё же он делает пару глубоких вдохов и даёт Куперу несколько дополнительных минут, для чего бы он те ни использовал.

Пока Дейл медитирует над местом, где было найдено тело жертвы, судмедэксперт снова отводит луч фонаря в сторону и удостаивает своего внимания сам дом, его общий вид и внешнее убранство. Он пытается оценить количество входов и предварительную степень заборошенности, вместе с тем прикидывая, что может ожидать его внутри. Судя по всему, прогнившие и скрипучие половицы, кромешная тьма и невозможные слои пыли. От последних, впрочем, был определённый толк - они идеально подчёркивали все возможные следы недавнего пребывания человека. Нужны были только поправки на действия тех остолопов, что притащил сюда ранее Дейл. Альберт благодарен своему разуму за безотказную работу. За способность отфильтровать всё лишнее и оставить только то, что в данный момент наиболее важно. Сейчас, в дали от привычной городской среды и в атмосфере некоей не вполне различимой, но всё же бесспорно присутствующей напряжённости он чувствует себя более комфортно и уверенно, когда тоже думает о деле, о работе. И благодарит свой разум, что всё ещё может ему доверять, в отличии от собственного сердца.

Через несколько минут его ..за неимением лучшего в настоящий момент слова пусть всё же напарник поднимается с земли и снова обретает дар речи. И звучит он теперь не просто по-деловому, но ещё и, чтоб ему, как-то мистически, позволяя - уж по своей воле или без - каким-то зловещим ноткам вплестись в его интонации. Розенфильд снова, практически инстинктивно - но тут дело ещё и в практичности - переводит на него фонарь, и эта подсветка только добавляет текущему образу Купера фактурности.

"Oh, for fucks sake, Cooper, spare me the mumbo jumbo shit, I know how to do my work", he retorts back. "I am also well aware of how other people tend to work on cases like these. Considering you mentioned the bush league autopsy reports. Looking around this place I can imagine... All sort of things", Albert pauses for a moment realizing he's not sure what things he means here - insolent commentary or actual spooky shit. "Anyway. Since we're not playing in the friendly colleague league anyomore, let's make it clear. I'll scrap the place for you - every damn inch of it for whatever imaginary crap you want - but you'll owe me."

Rosenfield turns away then, taking the light off Dale once again. It's not like he's very interested in his reactions, not anymore, nor he wants to hear any reply. This little monologue wasn't supposed to have one; Albert would never cash-in this ought anyway, he never did with anyone. Not that many people wanted to ever be in debt to Albert Rosenfield, but some did fall into this pit not knowing it was just an illusion.

The house looks big from the outside, cavernous even. It might actually take him about an hour or more to search it through - depending on what kind of mess the first team has left behind. He's not sure any of his techniques would be useful, even those Phillip showed him since the real Blue Rose work began. But being himself he will of course do his very best, which means the very best possible in any given time and space.

Albert finally faces the building, his case in hand, and takes a few steps to the front door, leaving Cooper to lag a little behind.

"Go I Know Not Whither and Fetch I Know Not What", he mumbles to no one in particular. It still hurts but a lot less now. That's what it is like, being a professional. It means shoving all your personal issues into a deep closet and slamming the door shut when you have to. Still he's irritated and it heavily affects his manner. "Special agent Dale Cooper. Casually turning your life into a fucking fairytale."

Можно ли считать, что что-то изменилось принципиально?
Да, он в некотором роде только что потерял друга. Но это ещё большой философский вопрос - можно ли потерять что-то, чего у тебя, по сути, и не было никогда? Если Дейл притворялся, делал вид, создавал ощущение.. а может, просто действовал таким образом, что Розенфильд сам себе остальное додумал и вообразил, с самого начала, то что из прошедшего с момента их знакомства можно считать настоящим? Что было потеряно и к чему он в итоге пришёл?

К тому, с чего начал - он сам и симпатизирующий ему Дезмонд, немного поехавший Филлип и помешанный на кодах, но презирающий приватность Коул. Особенный Купер. Ну и, конечно же, куча сверхъестественного дерьма, которую он притягивал словно магнитом. Ничего такого и - тем более - в таких количествах не случалось в жизни Альберта, покуда туда не влез Дейл.

- Если мы не собираемся здесь заночевать, предлагаю заняться делом, - Розенфильд чуть повышает голос, чтобы Купер точно его расслышал на этот раз. - Идём, покажешь мне, где вы уже успели наследить, и расскажешь, таскались ли на второй этаж. Может, есть какая-то информация по прошлым жертвам? Они были найдены в доме или так же в лесу?

The woods.
The mist.
The owls.
It's like they are in a fairytale. A terrific one.
It begets terror.


For how should I forget the wisdom that you brought,
The comfort that you made?

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-11-15 01:08:06)

+1

22

how blue do you think it gets
before it passes away
does it pass away
or does it still exist somewhere
waiting for us to come back
when we lied to ourselves by
calling this unconditional and left
which one of us hurt more


^♢^

Свет, направленный прямо в лицо, невыносимо слепит – и Дейл чуть морщится, инстинктивно отступая назад на полшага, когда Альберт устремляет свой фонарик в его сторону.
Розенфильд начинает говорить, упоминает мамбо-джамбо, чем заставляет Купера почти рефлекторно едва слышно фыркнуть себе под нос.
Но последующими словами Альберт как будто бы дает ему подзатыльника, возвращая к тому, к чему они и пришли меньше, чем час назад. Дейл чуть хмурится, на несколько секунд опуская взгляд.

Хочется сказать Альберту, что на самом деле ничего ровным счетом не изменилось, что все так же, как и было. Хочется подойти к Розенфильду, схватит его за плечи и сказать, что в действительности все не так – но Дейл понимает, что свой шанс на это он упустил и теперь придется ждать следующего. Сейчас стоит поскорее разобраться с этим домом и Сьюзан.

Напоследок Альберт бросает что-то про долг – и Дейл невольно вздергивает брови в чуть удивленном выражении.
Купер не успевает ничего толком ответить или хоть как-то на это среагировать – хотя, на самом деле, он просто не находит, что ответить на подобное. Альберт расставляет точки над «i» конкретно и резко, и Дейл понимает, что не хочет никаких точек – и, быть может, не сейчас, но обязательно позже он попытается если не стереть их, то хотя бы превратить в запятые.

Розенфильд отводит от него фонарик так же резко, как и до этого навел – и от резкого контраста перед глазами Купера с несколько секунд все еще рябят разноцветные мушки. Они мелькают еще некоторое время, пока они идут обратно в сторону дома, чтобы, наконец, начать обследовать его уже изнутри.
Теперь Розенфильд идет впереди – Купер видит его спину, нервно-напряженную. Он весь – как натянутая струна, и Дейлу на мгновение кажется, что тот как будто бы резонирует с каждым шагом.

– Альберт, как я тебе уже рассказывал ранее, тела находили здесь на протяжении десяти лет – либо непосредственно в доме, либо, как в случае со Сьюзан Шенфилд, на прилегающей территории, – так же повысив голос, отвечает Дейл, выключив свой фонарик и шагая вслед за Розенфильдом. – Жертвы никак друг с другом не связаны, все они – обычные жители близлежащих городков, которые не имели никаких знакомых конкретно в Виллоу Гроув и никогда не бывали здесь раньше. Что еще более подозрительно, каким образом они оказались здесь. Как ты понимаешь, все эти годы дела копились и повисали мертвым грузом – никому так и не удалось прийти к разгадке.

Сьюзан молчит.
Сьюзан молчит, но Дейл ни на секунду не перестает ощущать ее пока что незримое присутствие – кажется, что если остановиться и прислушаться, то можно услышать отзвук ее шагов по гравию, где-то сбоку и чуть позади.

Сьюзан молчит, но Купер уже не уверен в том, что так же сильно, как до этого, ждет, когда она заговорит снова. Потому что Сьюзан Шенфилд, без сомнения, полна секретов – так же, как и полон секретов этот поросший плесенью и пылью дом; так же, как каждый камушек под подошвами их ботинок хранит в себе многовековые тайны.
Сюзан полна секретов – но это не значит, что она собирается их все раскрывать.
Это не значит, что она собирается говорить только лишь правду и ничего, кроме правды – ровно так же, как и этот дом.
Как и то, что (кто?) его населяет.

И потому в тот момент, когда ладонь Альберта едва касается тяжеловесной литой ручки входной двери, Дейл осторожно, но решительно и настойчиво касается его плеча, вынуждая притормозить.
– Альберт, постой, – произносит Купер, чуть сжимая плечо Розенфильда, и, дождавшись ответного взгляда (раздражение, перемешанное с непониманием) добавляет, попутно выуживая пистолет из скрытой под пальто кобуры: – Я думаю, мне стоит пойти вперед – в целях дополнительной меры предосторожности.
А после Дейл кивает на дверь – он только сейчас замечает, что та едва приоткрыта – так, как если бы их двоих кто-то тут действительно ждал их все это время.

Розенфильд медлит с пару секунд, прежде чем все-таки чуть отступить в сторону – Дейл в ответ на это лишь коротко кивает, задерживая свой взгляд на Альберте еще на полторы секунды, прежде чем достать из кармана пальто фонарик и шагнуть вперед, толкнув тяжелую резную дверь.
Первые несколько мгновений ему кажется, словно он попал в какой-то вакуум – все звуки улицы как будто бы резко прекратились и остались где-то далеко-далеко позади. А все, что окружает их сейчас – это отдельная и обособленная экосистема заброшенного дома практически на краю мира.

Конечно же, внутри никого нет.
Однако Дейл все равно замирает на несколько секунд, медленно оглядывая широкое пространство холла и скользя светом фонарика по всему интерьеру – не то, чтобы тот был уж слишком богатым.
Тут больше подойдет слово запустение.
Но Купер отчетливо чувствует, что они здесь не одни. И против этого пули будут более чем бесполезны. Тем не менее, Дейл не опускает пистолет, пока не удостоверяется в том, что тут на самом деле нет никого – и лишь потом оборачивается через плечо, кивая Альберту.

Дейл не доверяет этому дому – до этого он не замечал, но сейчас буквально почувствовал всю эту враждебность, витающую в пыльном и затхлом воздухе. Он практически на физическом уровне ощущает, как все вокруг опасливо насторожилось, вынуждая и его самого ступать чуть более осторожно, рассчитывая каждый свой очередной шаг, выверяя каждый скрип половиц под подошвой своих ботинок. И кажется, что свет от фонарика тонет в витающей вокруг пыли, запутывается в неравномерной и вязкой темноте.

– Насколько я помню, Альберт, второй этаж осматривали чисто формально – только холл, сами комнаты не обследовали. На самом деле, все делалось слишком уж впопыхах и до невероятия безалаберно, если так можно выразиться, – спрятав пистолет в карман пальто и чуть повысив голос, произносит Купер, ступая дальше в сторону предполагаемой гостиной, прослеживая светом фонарика следы, резко контрастирующие со слоем пыли. – Казалось, что вся группа хотела как можно быстрее со всем разделаться… Но не так, как если бы они пытались отлынивать от своих прямых обязанностей, вовсе нет. Они как будто боялись пробыть здесь дольше положенного. Больше, чем им дозволено…

На последней фразе Дейл невольно понижает голос, останавливаясь перед камином – тем самым, который он видел в своем сне. На краткое мгновение в нос ударяет мимолетный, но до тошноты отчетливый запах машинного масла – а затем Купер подходит ближе, чтобы взглянуть в зеркало, висящее над камином.
Однако взгляд его приковывает не собственное отражение – Дейл практически сразу обращает внимание на движение позади, мимолетное и почти неуловимое, как если бы кто-то пробежал через гостиную. Кажется, что он даже может расслышать скрип половиц – но когда Купер резко оборачивается, то, ожидаемо, ничего не успевает уловить. Однако в ушах все равно слышится отзвук торопливых шагов где-то вдалеке.

Дейлу хочется окликнуть Альберта и спросить – ты видел сейчас что-нибудь (кого-нибудь)?
Но отчего-то ему кажется, что ответ будет очевиден. И вместо этого Купер смещает свет фонарика ниже, чтобы окинуть взглядом следы на пыльных половицах.
Он почти не удивляется, когда замечает поверх своих собственных следы чуть поменьше, рассекающие гостиную и уходящие дальше в сторону холла. Не долго думая, Дейл идет по ним, не отрывая от следов взгляда и даже ни секунды не мигая – а когда уже выходит в холл и замечает, что те вдруг резко обрываются, натыкается на Розенфильда, едва ли не врезавшись ему в спину.

– Прости, Альберт, мне показалось, что… – начинает Купер, подняв на агента взгляд, а затем, спустя короткую паузу, продолжает, уже более решительно: – Альберт, мне кажется, я что-то видел. Не могу сказать конкретно, что – или кто – это мог бы быть, но… Думаю, нам стоит начать обследовать дом со второго этажа.


i shattered into a million little pieces
and those pieces shattered into a million more
crumbled into dust till
there was nothing left of me but the silence

0


Вы здесь » rebel key » ­What about us? » Everything That You've Come To Expect


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC